Шрифт:
* * *
Елена Андреевна Журавлёва, а за глаза «Косая Алена», проснулась утром оттого, что ей все надоело.
Проснувшись, она полежала некоторое время с открытыми глазами, укрепляясь в своём ощущении. Укрепившись окончательно, решила, что есть смысл оформить ощущения в слова, а слова высказать вслух. По телефону.
Николаев позвонит в девять. Она снимет трубку и скажет: «Знаешь что? Я устала. Мне все надоело. Я больше ничего не хочу».
Обычно он звонит ровно в девять. Это его время. Он звонит и говорит:
— Привет. Она отвечает:
— Привет. Он говорит:
— Ну пока.
Она отвечает:
— Пока.
И весь разговор. Всего четыре слова. По два с каждой стороны. «Привет» и «пока».
Но это не так мало, как кажется на первый взгляд. На самом деле этот разговор гораздо длиннее, чем четыре слова. На самом деле он таков:
— Я есть у тебя. Привет.
— И я есть у тебя.
— Но у меня дела. Я пойду к делам. Пока.
— Я уважаю твои дела. Для настоящего мужчины дело важнее женщины. Но после всех дел ты придёшь ко мне. Я подожду. Пока.
Вот что значат всего четыре слова — по два с каждой стороны.
Сегодня все будет иначе.
Сегодня он скажет: «Привет».
Она ответит: «Я устала. Мне все надоело. Я больше ничего не хочу».
Он удивится: «Но почему?»
Она скажет: «К чему вопросы…»
Круглый будильник допотопной конструкции показывал девять часов ноль три минуты. Потом девять часов ноль четыре минуты.
Через сорок шесть минут он показывал ровно десять.
Николаев не звонил. Это было против всех правил и привычек. Это было так же, как если бы солнце встало на час позже или не взошло вообще.
Алена глядела то на будильник, то на телефон и испытывала какое-то общее недоумение. Она боялась, что недоумение размоет её планы и, вместо того чтобы сказать заготовленную фразу, она заорёт в трубку: «Ты чего не звонишь? Я стою, жду, как идиотка!..»
Хорошо было бы пойти на кухню, вскипятить чайник, но Алена боялась, что шум падающей воды сожрёт остальные звуки, и в том числе телефонный звонок.
Алена стояла над телефоном. Потом ей надоело стоять, и она села в кресло.
Время остановилось вокруг Алены. А может быть, это остановилась сама Алена, а время продолжало медленно обтекать её босые ноги и нежное лицо.
Алена была похожа на американскую актрису Одри Хепбёрн. Если бы Одри косила на правый глаз, то была бы просто копией Елены Андреевны Журавлёвой, учительницы пения в начальных классах.
Пение — предмет не обязательный, и на этом уроке дети, как правило, самоутверждаются в глазах родного коллектива и в собственных глазах. Сознательные ученики, в лице старосты и звеньевых, пытаются навести порядок, и очень часто это начинание перерастает в гражданскую войну: сознательные бьют хулиганов, и наоборот.
В этих случаях Алена норовит спрятаться за пианино, потому что не знает, к какой стороне примкнуть, и боится быть избитой обеими сторонами.
Алена смотрела на телефон, но видела памятью свой урок в 4-м «А».
Круглоглазый и круглоголовый Афанасьев прокукарекал два раза. Просто так, чтобы сообщить общий легкомысленный тон начавшемуся уроку. Староста Звонарева — толстая, рано оформившаяся Звонарева — взяла свой портфель и стукнула Афанасьева по круглому лицу. Афанасьев ударился затылком о радиатор парового отопления, и у него, как в мультфильме, прямо у всех на глазах, взросла высокая шишка. Это было со стороны Звонаревой явным превышением власти. В недрах класса, как в вулкане перед извержением, заурчал гул.
Алена в первую секунду оцепенела от ужаса, а уже во вторую секунду громко и с патетикой закричала:
— История знает две тайны смерти: смерть царевича Дмитрия и смерть композитора Моцарта!
И первая и вторая смерти давно перестали быть тайной. А может, никогда и не были таковой. Известно, что царевич был убит людьми Годунова, а Моцарт умер своей смертью от туберкулёза. Но Алене необходимо было переключить внимание детей со Звонаревой на коварство Годунова, на чьё угодно коварство. И если для этого понадобилось выдумать ещё одну тайну, Алена выдумала бы её сама и не задумываясь выдала за подлинное историческое событие.
Класс забыл про Звонареву, Звонарева забыла про Афанасьева, а Афанасьев забыл про свою шишку. Все разинули рты и слушали про завистливого Сальери, беспечного солнечного Моцарта.
На Моцарта и Сальери ушло двадцать минут. Оставалось ещё двадцать. Надо было разучивать новую песню.
В плане стояла детская песенка «Мы сидеть не станем дома». Но детям не интересен учебный репертуар, который не обновляется десятилетиями. Дети поют то, что поют взрослые.
Алена не рискнула отпускать их внимание и объявила популярную песню: «Зачем вы, девушки, красивых любите…»
Продиктовала слова. С чувством сыграла вступление, и весь класс затянул с суровым вдохновением: «Ромашки спрятались, поникли лютики…» Афанасьев выводил громче всех, напрягая, вытягивая шею. Слух у него был замечательный.
В соседнем девятом классе шла контрольная по алгебре. Никто не мог сосредоточиться на формулах. Все сидели, слушали и уносились мыслями в неведомые дали.
Учителя выглядывали из учительской. Им тоже хотелось петь хорошую песню под хороший аккомпанемент.
В один из дней Алена решила — не идти больше на поводу у двенадцатилетних людей, а взять их в ежовые рукавицы. Взять и держать. Именно с этим настроением Алена явилась на следующий урок, сосредоточив в себе всю волю, всю принципиальность и благородную свирепость. Но дети почему-то все равно её не боялись. Они сидели тихо, но смотрели скептически, и, когда Алена крикнула, кто-то засмеялся. Видимо, была в ней какая-то неубедительность, дряблая воля, которая сразу ощущается детьми и собаками.
Собаки кусались при первой же возможности. Дети не слушались. И Николаев тоже совершенно не слушался и не боялся, а относился к её любви как к необязательному предмету.
Будильник показывал без четверти одиннадцать. Хотелось есть. Алена вспомнила, как он вчера уходил. Она смотрела в его лицо, а он куда-то вверх. У него были желтоватые белки и острое, очень неприятное выражение лица.
Алена подошла к телефону и набрала номер Николаева. В конце концов — почему она ждёт его звонка? Ведь можно же позвонить самой. Позвонить и все сказать.