Чтение онлайн

Этот аргумент слаб. Не вижу, почему насыщение может расцениваться как совершенно добровольный акт. Сомневаюсь даже, что оно более добровольное, чем эякуляция человеческого семени.

К счастью, Лоредан добавляет поразительный аргумент, и я не могу понять, почему он не пытается его подчеркнуть и извлечь из него всю возможную пользу: в любви человек покидает свое тело, тогда как в еде он его обретает и пополняет.

Любовь разъединяет и разуподобляет. Венецианец шестнадцатого века остается римлянином времен республики. Прием пищи так же противоположен любви, как обворожение — вожделению.

Не факт, что любящие действительно видят друг друга.

Когда двое внезапно приникают друг к другу, когда они обнаруживают, что любят, кажется, будто они созерцают глазами. Когда их окликают по именам, чтобы что-то спросить, они вздрагивают всем телом, они словно возвращаются на землю откуда-то издалека, у них на лицах появляется то особое выражение, про которое говорят: точно с луны свалился; их глаза моргают. Кажется, они едва соображают, словно при пробуждении. Так и есть, они видели нечто иное, чем то, что видят теперь и что видим мы.

К ослепленному или обожженному взгляду добавляется речь на грани речи.

Это детство. Материнский колосс и крошечный младенец (еще не разделенные ни в душе, ни в пространстве, они вдвоем составляют одно) обмениваются взглядами и предполагаемой речью на грани речи, голосом, ведущим к речи. И в любом случае до всяких знаков между огромным и малым возникает смысл, он рождается от самой этой их разнесенности по разным полюсам; этот смысл транспонируется и перетекает в общенародный язык матери; а на заднем плане — взгляд.

Вот почему чтение увлекает человека.

Это сложно разграничить, однако именно из-за этого происходит любовный надрыв в человеческой душе; вот так же происходит растворение литературы в устной речи, в разговорном языке. Следует обдумать вместе, одновременно, два следующих высказывания. Не будетполового единения. Естьриторическое единство.

Интуицию порождает временная идентификация с другим. Интуиция определяется по языковому родству: это понимание с полуслова, абсолютно загадочное, но которое всякая мать подозревает у бессловесного младенца, когда к нему обращается. Пока она говорит, ничто еще не имеет смысла. Передается только чувственное и эмоциональное, и все же речь пробирается сквозь пространство, точно рыба на нерест.

Это нерестилище, присущее речи.

Это отношение прошлого к настоящему. Это отношение передает слова матери младенцу — от одного полюса к другому: мать говорит с той частью себя самой, которая не разговаривает (абсолютный младенец). Так зарождается отношение между матерью и голодным младенцем — а оно, в свою очередь, передает пренатальные отношения материнского тела с маленьким комочком, который это тело инстинктивно создает и питает. Интуиция может зародиться от неприятия обычной речи, бытующей в обществе, от сопротивления стадиям ее обретения; приходит в действие довербальная система общения; знаки создаются на самой границе наречия.

Каждый из нас не сразу научился различать себя и ту, которая дала ему жизнь. Потом, чтобы стать самими собой, мы поверили, что умеем отделить лицо матери от своего и даже узнаем речь, которую она к нам обращает, подкрепляя ее властностью своего взгляда.

Ее первый диалог с нами был обращен только к ней самой, хотя она предполагала, что мы владеем ее языком, и обращала свою речь к нам.

Как члены человеческого сообщества, мы все — вассалы первоначального запечатления.

Но, вообще-то, мы — рабы языка.

Человек не может освободиться от языка.

Это не образы.

Существует лишь один случай добровольного рабства — это освоение речи. Но это освоение не совсем добровольное. Оно непроизвольно, однако следует на него согласиться. Аутист сопротивляется чему-то, хотя не до конца. Произвольное рабство относится к употреблению голосовой речи.

Не существует ни психологии, ни сознания. Существует социальная связь, то есть связь через говорение. Социальная связь укореняется в сердце каждого, а речь запечатлевается в теле говорящего, завораживает его, под видом принципов и убеждений отзывается эхом, помещает говорящего в группу, которая его парализует и с которой он идентифицирует себя, постоянно ошибаясь, ослепляясь, доверяясь.

Социальная связь, с которой каждый человек идентифицирует себя всегда сверх меры.

Там, где французский язык говорит об упадке сил, там, где Стендаль в Чивитавеккья говорил о фиаско, древние римляне употребляли термин languor.

Пока я более или менее последовательно — хотя мои изыскания то и дело разветвляются самым непозволительным образом — продолжаю попытки изучить тайную жизнь на стыке прирожденного, литературного, любовного, обнаруживается, к моему величайшему смущению, что французское слово, означающее упадок сил, мне не подходит.

Половое бессилие не есть упадок сил.

Аргумент I. Если в основе всего лежит завороженность, если вдобавок необходимо какое-то необыкновенное освобождение от чар, чтобы вожделение могло устремиться к форме, которая до сих пор его парализовала (и даже придавала ему черты биологической смерти), тогда languor— это вовсе не несчастный случай.

Изнеможение не является сиюминутным, а значит, механическим недостатком, поражающим тело влюбленного. Оно является его удивительным знаком.

Languorпервичен.

Тезис, который я хочу обсудить, формулируется так: половое бессилие в любви изначально. По этому отклонению узнается любовь, в этом ее отличие и от коитуса, и от брака.

Следствие. Внезапно завороженный, любой влюбленный бессилен вожделеть.

Аргумент II. Impotentiaимеет тот же источник, что и fascinatio, которая оказывается ее предпосылкой и причиной. Почему? Слабость, обездвиженность, неотения, немощность, завороженность — все это последствия первого опыта. Любовь все время оживляет изначальную власть над нами любимой женщины, идущую из тех времен, когда мы и она были едины, а тем самым она и возобновляет в нас изначальную пассивность, существовавшую прежде зрительной завороженности, то есть в те времена, когда мы еще до света повиновались звуку.