Чтение онлайн

Нет.

После стажировки, политических обсуждений и йоги Вера всегда приходила к нам в угол и закапывалась в мою поддержку, как мышь в солому. Теперь же я стала непостоянной и слишком довольной жизнью. Ее страдания больше не впитывались в мою кожу, а отскакивали обратно. Вера всегда остро чувствовала наши разделения. Когда мы поссорились осенью, она написала, что такой разлом для нее невыносим. Но весь апрель молчала. Может, боялась, что сказанное тут же сбудется и процесс уже не остановишь.

Мне надо было все прояснить, в том числе для самой Веры. А еще я не могла провести с ней вечер, потому что ехала провожать Петю. У меня было такое хорошее, расслабленное настроение, что я села рядом, обняла Веру, а потом завалила на кровать и начала щекотать. Вера хихикнула пару раз и обмякла. И тогда я просто сказала Вере, что теперь встречаюсь с Петей, и чмокнула ее в щеку.

Вдруг Вера меня оттолкнула. Так сильно, что я не смогла удержаться на кровати и спрыгнула с нее. Вера встала, сделалась очень прямой и подождала, пока я тоже поднимусь.

Что ты за подруга, Настя!

В смысле?

Он же мне понравился, мне!

Вера верещала, как в плохом российском сериале. Я ответила, что не знала об этом и даже не догадывалась, что Вере надо было только сказать и тогда я бы вообще ничего не начала с Петей. Да я и сейчас… ну, не знаю, Вера, неужели он настолько тебе нравится?

Ты все знала, как ты могла не знать, зачем ты так со мной поступаешь, мы же лучшие подруги!

Я не знала, честно.

Все начало то ли рушиться, то ли снова собираться. Мир замерцал от яркого к тусклому. Момент, когда еще можно было выбрать между веселой солнечной лужайкой и мутным колпаком, между отношениями и зависимостью, еще не ускользнул. А вдруг ясность наступит, когда Вера исчезнет из моей жизни? Я испугалась и, вспахивая этот страх, сказала:

Вера, прости, но Петя мне очень нравится и мы будем вместе.

Нет, ты должна его бросить, и вообще, у тебя уже есть парень, почему все только тебе!

Не брошу. А с Сережей я рассталась еще в январе.

Брось Петю.

Нет.

Или я, или Петя.

Значит, Петя.

В голове что-то взорвалось. На меня начал падать мой мутный купол. Родинка болела так, что резало в глазах.

Я тебя ненавижу, — Вера выплюнула это.

Да что я тебе сделала?

Ты вообще ведешь себя не пойми как, про тебя ходит много слухов, и я раньше не верила, а теперь…

Веришь слухам?

И Максим намекал, но я не понимала его, не поверила…

У тебя что, Вера, монополия на всех парней?

В смысле? Спишь со всеми ты, а монополия у меня? Это как?

Да, я потрахалась с твоим поэтом, потрахалась и забыла, кстати, это было очень средне. И что теперь? Это было давно!

Вера схватила себя за хлебные пряди и потянула в стороны так, будто хотела разорвать голову на две части. Она смотрела мне прямо в глаза и не моргала, а из ее глаз вытекали слезы. Вера выглядела безумно, и дальше она тихо и зловеще, как заклинание, проговорила то, что навсегда вписалось мне в память.

Я тебя не просто ненавижу, а презираю, — сказала Вера. — Мне противно, что мое тело касалось твоего. Ты хуже всех, мы больше с тобой не подруги, а все потому, что ты шлюха. Надеюсь, я не заразилась от тебя какой-нибудь грязью типа сифилиса.

Вера отпустила волосы, вытащила из подкроватного пакета самый большой пакет и начала бросать в него свои вещи. Пока она сгребала баночки, кремы, скрабы, духи, я стояла и не двигалась. Вера что-то бормотала, ее трясло, она всхлипывала и выкрикивала отдельные слова, но я не слышала или не понимала. Меня еще никогда не затягивало такой плотной пеленой. Я почему-то уставилась на свой дешевый крем для лица и тела в синей банке, которая единственная осталась на полке. Вера повесила на руку мягкий плед, взяла ноутбук, книги и тетрадки, вставилась в тапочки и ушла. Моя комната, стеллаж и кровать сразу же стали пустыми, нищими.

Я вышла в коридор, и он снова показался мне бесконечным пыльным гробом. Впервые я отчетливо услышала голос общежития. Оно урчало и завывало, как больное опасное животное. В очередной раз моя новая жизнь осыпалась. И я снова оказалась здесь, в этом коридоре.

Каждый раз я карабкалась наверх, обдирая пальцы до костей, но, едва устроившись на теплом выступе, срывалась вниз. Меня проглатывал общежитский организм, и я снова оказалась в одном из его тридцати четырех горл, которые сосут жизнь из самых слабых своих обитателей вроде меня.

Нет никакого смысла пробовать.

К концу коридора от меня осталась лишь одна орущая, хохочущая, издевательская родинка. Мы с ней добрались до света, который останавливался перед грязным окошком в балконной двери.

Я открыла дверь и вышла в весну, непыльную и неожиданно жаркую, а если не оборачиваться к коридору, почти не общажную. Чем ближе я подходила к балконной оградке, тем более обычной и менее общажной становилась весна. Я навалилась на перила и стала дышать теплом, деревьями, дорожными испарениями, задышала совсем глубоко и наконец зарыдала.

Я легла на бетон животом и увидела, как мокнет балконный пол под моей щекой. Я почувствовала себя очень маленькой, ребеночьей, одинокой. Я набрала маму, но мама не ответила, потому что, скорее всего, была в огороде. Набрала еще раз и еще.

Я вспомнила, что в нашем дворе уже зреет черешня, вишня, тутовник. Если от тутовника пальцы становятся черными, их можно отмыть вишней. Если тутовник упал на белую школьную рубашку, тут не поможет ничего.

Я не могла вернуться в свою обнищавшую комнату, я не могла пойти к Пете, потому что боялась испачкать его собой, потому что Вера мне все сказала, какой я на самом деле была.

Я ходила по гробам-коридорам, каталась на лифте, заходила в закутки, поднялась на шестнадцатый этаж, темный и нежилой, и бегала по нему туда и обратно, туда и обратно, пока совсем не устала и снова не легла на балконный бетон.

Я рыдала, рыдала, рыдала и больше всего хотела вернуться в тот день, когда ко мне в комнату после предновогодней ссоры зашла Вера, когда мы пожирали огурцы, помидоры, лечо, варенье, говорили о будущем, о том, что мы будем делать летом, планировали, куда поедем и как обустроим наш быт.