Чтение онлайн

Мы разговаривали с ним более часа. Всё это было совершенно необычно в те времена, тем более для начальника большого отдела НКВД.

В конце концов, я призналась ему, что единственная причина, почему я здесь, заключается в том, что я хочу увидеть своего папу.

Видит Бог, ни в какие амурные игры я с ним не играла, а просто старалась быть интересной, лёгкой собеседницей, и моя наивность была мне на руку.

До сих пор я не могу объяснить себе, почему я поступала тем или иным образом, но, оглядываясь назад, думаю, что единственно правильным было действительно заинтересовать этих людей каким-то необычным поведением.

В конце разговора Николай Васильевич пообещал мне, что, по-видимому, он сможет устроить моё свидание с папой, но сказал, чтобы я позвонила ему через две недели.

Ровно через две недели я позвонила в Большой дом по телефону Николая Васильевича. Меня соединили с ним, и он спокойно сказал мне: «Ваше свидание с отцом состоится в следующий четверг. Пропуск с указанием номера комнаты, где будет свидание, вы получите в бюро пропусков».

Я спросила его, можно ли принести на свидание какую-нибудь домашнюю пищу и вообще что-то, что папа любил из еды.

Он кашлянул и сказал:

— Всё, что вы захотите, вы сможете заказать в нашем буфете. При свидании будет присутствовать наш сотрудник, которому будет дано указание выполнить вашу просьбу.

Мне начало казаться, что всё складывается слишком удачно, необычно, просто невероятно и вполне может и должно случиться что-то неожиданное, непредвиденное, плохое.

Через несколько дней я шла по Литейному проспекту на свидание с папой. На этот раз меня сопровождали на всякий случай уже два моих приятеля из университета. Ведь было весьма вероятно, что все обещания со свиданием, в возможность которого в то время никто не верил, были какой-то непонятной и жестокой игрой. Если бы это было так, то мои спутники узнали бы об этом по моему затянувшемуся пребыванию или исчезновению в Большом Доме. Кроме того, вдвоём было легче и ждать и решить в плохом случае, как сообщить об этом маме.

Стоял сильный мороз — минус тридцать градусов по Цельсию. Мои провожатые мужественно решили меня ждать столько, сколько потребуется.

Я вошла в Большой Дом, и непонятным для меня самой образом все мои опасения рассеялись или как-то отступили на задний план.

Ведь впереди было свидание с папой, и ничто не должно было отвлекать меня от этого…

Первый шаг — получение пропуска — прошёл благополучно. В пропуске был указан номер комнаты, в которую я должна пройти. Мне сказали также, чтобы я поднималась на лифте на четвёртый этаж.

В лифте я неожиданно встретила своего бывшего сокурсника по Университету — Гаврика Тимофеева. Он учился с нами на первом курсе физического факультета, слегка ухаживал за мной, а потом куда-то исчез. Впоследствии мы узнали, что он поступил учиться в школу НКВД.

Гаврик был первым человеком, к которому я бросилась сразу после ареста папы. Но он резко замкнулся и сказал, что вмешиваться не нужно, дескать, во всём разберутся и что он далёк от этих дел.

Конечно, это была отговорка или простая трусость, тем более что позже я узнала, что он состоял кем-то вроде адъютанта при весьма важной персоне. Спустя годы я подумала, что он, вероятно, знал, что все попытки вмешаться были бесполезны… После этого разговора он исчез, и мы больше не виделись, — вплоть до этой случайной встречи в НКВД-шном лифте.

Увидев меня в лифте одну, Гаврик никак не мог взять в толк, как я попала в Большой дом и что я там делаю. Я держалась независимо, на его вопросы не отвечала либо поддразнивала его.

Лифт остановился на четвёртом этаже, и, не простившись, я покинула Гаврика. Теперь мне надо было найти комнату, номер которой был указан в моём пропуске, и, где мне, по-видимому, предстояло увидеть папу.

Найдя её, я всё ещё не могла поверить, что наша встреча состоится, и мне снова стало казаться, что со мной играют в какую-то чудовищную, злую игру. Я не знала, следует ли мне войти в эту комнату или я должна ждать, пока меня позовут, и вообще мне стало вдруг страшно в неё заходить.

Тут я обернулась, и в конце коридора увидела человека в штатском в сопровождении двух военных слева и справа от него. Я, почему-то очень испугалась, потом подумала, что если это папа и он неожиданно увидит меня, то ему будет очень трудно сдержаться и не броситься ко мне. Это могло иметь нежелательные последствия и нарушить установленный ход событий. Всё это молниеносно пронеслось в моей голове, и я непроизвольно быстро спряталась за колонной. И это действительно был папа, который всё приближался ко мне. Он был худой и очень бледный, однако на нём был чистый, отглаженный чёрный костюм. Я продолжала стоять за колонной и видела, как папа вошёл в комнату, где нам предстояло увидеться.

Мне было трудно удержаться от слёз, и потребовалось время для того, чтобы успокоиться, вытереть слёзы и прийти в себя.

Затем я решительно открыла дверь комнаты и с улыбкой появилась перед папой, который сидел на диване. Военные, которые его сопровождали, куда-то исчезли (по-видимому, в то время, когда я продолжала стоять за колонной).

В этой довольно большой комнате за письменным столом сидел военный, насколько мне помнится, в чине капитана. Я вежливо поздоровалась с ним и бросилась к папе. Он встал, обнял меня, и опять полились слёзы, которые смешивались со словами нежности и лаской.

Мы сели на диван, который был обит чёрным коленкором. Я поцеловала его, смотрела на дорогое мне лицо, на котором отражались радость и растерянность, недоумение и нежность.

Я понимала, что произошло настоящее чудо, вспомнила, что я должна ещё что-то сделать, но, захлёбываясь, продолжала рассказывать папе о тех своих действиях, которые, как мне казалось, надо было ему сообщить. Капитан мрачно молчал и не прерывал меня.

Я гладила папину голову, обнимала его и сама с трудом верила в эту осуществившуюся физическую близость с ним.

Наконец, я вспомнила о данном мне разрешении использовать буфет Большого дома. Тогда весьма самоуверенно я обратилась к капитану и нахально заказала из буфета всё, что мне пришло в голову: бутерброды с чёрной икрой, ветчиной, сёмгой, пирожные, шоколад, чай и фрукты.

НКВД-шник пытался сопротивляться моему нахальству, но я настойчиво говорила, что если он не выполнит моё требование, то он нарушит прямые указания Николая Васильевича, который заранее мне всё это разрешил.

Папу моё дерзкое поведение сильно испугало, он всё время повторял: «Леруня, хватит чая и хлеба, хватит, ну что ты, ничего больше не нужно».