Чтение онлайн

— А вот по этому поводу пусть теперь верблюд кумекает. У него башка большая. А я свое дело сделал. Родину уважил.

— Выходит, верблюд, Птичкин, — это я?

— Обижаете, Вадим Константинович. Это же я так, ради красного словца.

— Ради красного словца, старший сержант, не пожалеем и яйца?

— Ради вас, товарищ капитан, так и быть, обоих.

Я принялся пристально рассматривать пленного. Это был высокий, бородатый мужчина, в лице которого угадывалось что-то библейское. Взгляд его был строг, но отрешен. Руки большие, хваткие, как ковшовые лопаты. «Такие бывают у людей, работающих на земле, — пришло в голову мне. — Так какую, интересно знать, принес нам тайну этот Иисусик?» В тот момент я окрестил его про себя именно так.

Пока ждали переводчика, я вынужден был слушать беспрестанное щебетание Птичкина, отличающееся какой-то особой притягательной бессвязностью. Скорострельность, с какой выговаривал он слова, была такова, что у меня от долгой бессонницы и его трескотни даже разболелась голова.

— Знаешь что, Птичкин, дуй-ка ты отсюда, — приказал я Сашке. — У меня, я чувствую, с этим перебежчиком и так будет рак мозгов, а еще ты тут их пудришь своей болтовней.

В дверях старший сержант столкнулся нос к носу с переводчиком лейтенантом Акинфеевым.

— Вот и хорошо, что быстро пришли, лейтенант. Разговор, судя по всему, предстоит долгий и тяжелый.

Ширвани говорил неспешно, с длинными паузами. В совершенстве владевший пушту Акинфеев переводил все обстоятельно. Поэтому только рассказ о «тайной вечере» в Дроше, имевшей место, по утверждению перебежчика, 11 апреля, занял не менее четырех часов. Время было позднее, маленькая стрелка часов давно уже перевалила за двенадцать. Нестерпимо хотелось спать. Это была моя вторая бессонная ночь. Пленник тоже уже клевал носом. На нашем фоне холеный, вышколенный штабист Сергей Акинфеев выглядел свежим, как ранний парниковый огурец.

Но надо было до утра выяснить все обстоятельства побега человека из охраны самого Гульбеддина Хекматияра. Это казалось совершенно невероятным, чтобы телохранитель из свиты самого влиятельного полевого командира — Гиндукушского Барса, где каждый нукер по сотне раз проверяется и перепроверяется, решился бежать от него, оставив на расправу в руках своего бывшего хозяина всех своих родичей. Во всяком случае, для такого поступка должна быть очень веская причина. Или же Ширвани никакой не добровольный перебежчик, а самый натуральный «засланец», который сейчас вешает мне лапшу на уши, а цель его — заманить как можно больше наших военных в расставляемую Гульбеддином Хекматияром ловушку.

Настораживало и другое. Горец передавал подробно, с мельчайшими деталями разговор своего властелина с американским посланником, который велся по-английски. Откуда в дыре, коей являются предгорья Гиндукуша, такое скрупулезное знание языка Шекспира и Байрона. Поэтому мой первый вопрос после того, как Ширвани закончил свое повествование, отдающее заметной заученностью и даже вызубренностью заранее подготовленного текста, был такой:

— Откуда вы так хорошо знаете английский?

— Не спрашивайте меня об этом, — резко ответил мне Ширвани. — Это сейчас не имеет никакого значения. Возможно, позже я вам все объясню, офицер.

— Вы вынуждаете меня не доверять вашим словам, уважаемый, — предупредил его я.

— Послушайте, офицер, — перебил он меня. — Я четыре года скрывал эту свою способность, находясь подле Гульбеддина Хекматияра и разговаривая с ним по много раз на дню, как сейчас с вами. И скрывал бы еще одному Аллаху известно сколько времени, если бы не чрезвычайные обстоятельства, которые вынудили меня бежать к вам. Спросите меня что-нибудь, что касалось бы предстоящего нападения на вашу территорию, если смогу, я вам отвечу.

— Постойте, товарищ капитан, — вступил в разговор Акинфеев и что-то быстро, и как показалось мне, не по теме спросил у перебежчика по-английски.

Ширвани стал ему бегло отвечать. На все прозвучавшие вопросы следовали незамедлительные ответы. О чем именно говорили переводчик и пленник, я, конечно же, воспроизвести не могу. Как принято говорить в таких случаях, не знал, да еще и забыл. Но помню восхищенную оценку лейтенанта, воскликнувшего:

— У этого пуштунского горца прекрасный английский! Я такого в здешних диких краях еще не встречал.

— И он, может быть, не пуштунский горец, а английская королева, в крайнем случае, первый лорд казначейства, — вставил я свои пять копеек в их оживленную беседу.

Ширвани молчал, понурив голову.

— Ну, допустим, я поверил, что вы смогли понять все, о чем говорили Гульбеддин и его гость. Возможно, в следующий раз я поверю и в то, что где-то в окрестностях пакистанского кишлака Дрош находится Йельский университет, который вы оканчивали на пару с американским посланником. Но мне непонятна мотивация вашего поступка. Поэтому я пока не верю в добровольность и искренность вашего перехода к нам.

— Попытаюсь вам объяснить доходчиво, офицер, — сказал на тяжком выдохе Ширвани. — Хекматияр — пуштун, и я тоже — пуштун. Правда, мы из разных родов, его более многочислен и, следовательно, могущественен, но не в этом суть дела. Хекматияр — националист, считающий всех мусульман-непуштунов, населяющих Афганистан, людьми подлого происхождения, а посему имеющими меньше прав жить на этой земле. Ему все равно, кого убивать — советских бадахшанцев или афганских, лишь бы ему это было выгодно.

— То есть, — поддел я перебежчика, — вы хотите сказать, что идейно разошлись со своим хозяином и поэтому сдались в бою презренным кафирам?

— Я — пуштун, но не такой, как Хекматияр, — продолжал между тем Ширвани. — Моя жена — таджичка, а если быть более точным, именно бадахшанка с южного Памира, родилась в кишлаке как раз неподалеку от нашего Ишкашима. Значит, мои четверо детей, старшая дочь и младшие сыновья — только наполовину пуштуны, а наполовину — таджики-бадахшанцы. Вот и выходит, что Хекматияр с этим откормленным американцем замыслили убить и моих соплеменников. Мой отец, и мой дед, и мой прадед, и все предки в девятом колене были исламскими богословами. Так вот, офицер, каждый из них прекрасно знал, как знаю чуть ли не с младенчества и я, что в Коране ничего не сказано о том, что правоверные должны убивать правоверных за деньги неверных.