Чтение онлайн

Ксения снова перекрестилась.

— Я стараюсь забыть. Я хочу стереть это из памяти.

Ракоци покачал головой.

— Вам этого не дадут. Все ваши родичи, как я понял, сочли себя обесчещенными — им надобно, чтобы и вы вместе с ними казнились за то, что навсегда кануло в прошлое, развеялось и ушло.

— Не ушло. Я осквернена, — прошептала она.

— Нет, — возразил твердо Ракоци. — Скверна вас не коснулась. Пусть все ваше семейство на меня ополчится, я знаю, что это так. Я встречал на своем веку слишком много женщин, несущих подобное бремя, и заявляю: они невиновны, а вместе с ними — и вы! — Он порадовался, что сумел скрыть закипавшую в нем злость на всех Шуйских, ведь Ксения могла отнести ее на свой счет. Она и так уже тихо постанывала от вновь пережитого унижения, но вскинулась, чтобы встать на защиту родни.

— Они ко мне очень добры и хранят мою тайну. — Она попыталась отереть слезы, но не смогла и махнула рукой. — Мне тоже следовало молчать.

— Нет, — сказал Ракоци. — Иногда лучше выговориться. Если рядом есть тот, кто не станет стыдить тебя и стращать.

— Никто меня не стращает, — возразила она. — Наоборот, все твердят, что я должна все забыть.

— Постоянно напоминая о том, что с вами было? — спросил он уже почти нежно, с волнением глядя на ее заплаканное, осунувшееся лицо. — Ксения, Ксения, как вы все это выносите? Вы, похоже, не понимаете, что на вас свалилась двойная беда. Ваши родичи даже хуже монголов, ибо они не дают зажить ране, которую те нанесли.

Во взгляде Ксении мелькнула легкая озадаченность.

— Они — опора моя и защита, — пробормотала она.

— Нет, — сказал Ракоци. — Нет, как это ни горько. Ваш отец предал вас, предает и семья. Но отныне я буду вас защищать. Разумеется, с вашего позволения.

— С моего позволения? — переспросила она, будто не понимая.

— Да, — подтвердил он и сел чуть вольнее. — Вы не дадите мне руку?

— Руку? — Она удивленно вскинула брови. — Я вся в вашей власти — зачем вам рука?

Ракоци покачал головой.

— Вы в своей власти, Ксения. Так должно быть и так теперь будет — отныне и навсегда. А рука меня просто порадует, если вы мне ее подадите, если нет — я ничуть не обижусь и не огорчусь.

Ксения напряженно сморгнула, ее щеки порозовели. От конюшен донеслось громкое ржанье, к нему примешались сонные крики конюших, но она все сидела, не опуская встревоженных глаз. Потом голова ее виновато склонилась.

— Я, видно, дурочка, и чего-то не понимаю. Простите меня.

Ракоци не изменил положения.

— Не вижу в вас ничего, что следовало бы прощать.

Она вновь закуталось в одеяло.

— Однако Господь меня не прощает. Так говорит отец Илья.

Ему отчаянно захотелось вслух выбранить недалекого служителя церкви или, по крайней мере, с помощью цитат из Святого Писания показать, насколько тот глуп. Однако Ксения вряд ли сейчас сумела бы это правильно воспринять, и поэтому Ракоци ограничился тем, что сказал:

— Дорогая, я лишь хочу вас уверить, что никогда не стану вас ни за что-либо упрекать, ни к чему-либо принуждать.

Она вновь сморгнула.

— И чего же теперь мне от вас ожидать? — В ее голосе прозвучала язвительность, порожденная внутренней напряженностью и усталостью. — Сейчас вы говорите одно, а завтра решите другое. Захотите уехать или сочтете, что мне пора подарить вам детей. Вам ведь тогда понадобится мое тело. Для завода потомства, а может, и… для другого. — Она запнулась и, покраснев, выпалила: — Для плотских утех.

Ракоци совершенно искренне рассмеялся.

— Не беспокойтесь, Ксения, — сказал он. — Раз уж вы завели речь о своем теле, то уверяю, что оно мне понадобится лишь для того, чтобы давать ему кров, одевать его и в должной мере питать. — Он опять усмехнулся, заметив, что она отвернулась и уже чисто по-женски дуется на него. — Если что-то когда-нибудь между нами случится, то без какого-либо насилия с моей стороны. Пока же давайте попробуем жить, не особенно докучая друг другу.

Она посидела с минуту, уставясь в стену, потом повернулась и с неожиданной страстью воскликнула:

— Я стану молиться за вас!

Все, решил Ракоци, она успокоилась, и с коротким поклоном произнес:

— Благодарю, но я предпочел бы молитвам уроки.

— Уроки? — У нее округлились глаза.

— Да, — кивнул Ракоци. — Вы не ослышались. Я нуждаюсь в уроках. Я иноземец и мало знаю о вашей стране. Вы же здесь родились — почему бы вам не помочь мне? Почему бы вам изредка не уделять мне час-другой для собеседований о жизни в России? Уверяю, я буду прилежным учеником. — Он оставался серьезным, но глаза его улыбались.

Ксения робко улыбнулась в ответ, правда пока что одними губами.

— Мне кажется, такое возможно, — сказала она.

— Вот и прекрасно. — Ракоци помолчал, раздумывая, не пора ли откланяться. По всему выходило — пора, и он уже приготовился встать, но был остановлен горловым странным звуком.

— Я… я не знаю, как к вам обращаться, — жалобно прошептала Ксения, поймав его взгляд.

— Ну, мы это поправим, — заверил ее Ракоци. — Мое… хм, христианское имя — Ференц. А моего отца звали… — Он вдруг умолк, вспоминая отца правителя горного края, пересечь который было возможно деньков этак в пять, имея, правда, с десяток коней на подставах. — Полагаю, его здесь звали бы Немо.

Хорошая выдумка, мысленно похвалил он себя, и с двойной подоплекой. «Nemo» по-гречески значит «из рощи», а именно в священной роще в пору зимнего солнцестояния ему впервые довелось ощутить в себе кровь предков. На латыни же «nemo» означает «никто». Правда, отец никогда и слыхом не слыхивал об этих ставших много позже классическими языках.

— Ференц Немович… — произнесла застенчиво Ксения.

— Да, Ксения Евгеньевна? — откликнулся Ракоци, с удовольствием вступая в игру, в которой угадывался первый намек на сближение.

— Зачем это вам? — Она уже не цеплялась за одеяло, но пальцы все еще бегали по его крайчику, как неусыпные сторожа.

Ракоци понял тайный смысл заданного вопроса, но предпочел не углубляться в него.

— Я здесь чужой, — объявил он. — Мне одиноко. Не с кем перемолвится словом, а слуги все — молчуны. Думаю, они служат еще и Скуратову и говорят только с ним. — Он не поворачивал головы, но слышал, как она дышит. — Жаль будет уезжать из России, ничего толком о ней не узнав.

Она затаила дыхание.