Темный карнавал
Шрифт:
Она зарыдала, не чувствуя в руках меча, трепеща и дрожа, не в силах управлять своими движениями. Энергия гудела, зрители тянули руки – паучьи лапы, птичьи когти – отпрыгивая, когда меч начинал шипеть и плеваться.
Ярмарочные фонари гасли один за другим, а в ее костях все еще бурлила энергия.
Щелк. Рубильник улегся в положение «выкл.».
Она ушла в себя, с носа и обмякших губ потекли струйки пота. Задыхаясь, она с трудом сорвала черную повязку.
Зеваки уже толпились у другого помоста и глазели на другое чудо: их поманила Женщина-Гора, и они повиновались.
Джонни держался за рубильник. Потом опустил руки и стал буравить ее темным, холодным, немигающим взглядом.
Пыльные, тусклые, засиженные мухами лампочки освещали шатер. Перед ее слепыми глазами маячили отхлынувшие зрители, Джонни, все тот же шатер, все те же лампочки. Она словно усохла, пока сидела на стуле. Половину соков по электрическим проводам унесло в утробы медных кабелей, провисающих над городом от столба до столба. Голова словно налилась свинцом. Чистый свет только что снизошел сюда, пронзил ее насквозь и снова вырвался на свободу, но это был уже совсем другой свет. Она сделала его другим, теперь она поняла, почему так получилось. И задрожала, потому что пламя потеряло цвет.
Джонни раскрыл рот. Вначале она ничего не слышала. Ему пришлось повторить.
– Считай, ты умерла, – бросил он. И еще раз: – Ты умерла.
Придавленная силками кожаных ремней к электрическому стулу, открытая порывам ветра, которые залетали под полог шатра и утирали влагу с ее лица, пронзенная мраком сверлящих глаз, она сказала то единственное, что только и было возможно:
– Да. – Она закрыла глаза. – Так и есть. Я умерла.
День поминовения усопших
The Tombling Day 1952 год
Переводчик: И. Оранский
Был день поминовения усопших, и все, включая бабушку Лоблилли, шли по залитой солнцем дороге и сейчас остановились среди зелени под высоким небом Миссури, и пахло приближающейся осенью, и среди травы распускались цветы.
– Вот мы и пришли, – сказала бабушка Лоблилли, опираясь на палку, и оглядела всех своими сияющими карими глазами, и сплюнула на пыльную дорогу.
Кладбище находилось на склоне небольшого холма. Там были осевшие могильные холмики и деревянные доски с именами умерших, в тишине гудели пчелы, в безоблачном голубом небе расцветали красивые бабочки.
Высокие загорелые мужчины и женщины в платьях из крашеной пряжи долго и молча стояли, глядя на могилы своих предков.
– Ну что ж, за дело! – произнесла бабушка и заковыляла по мокрой траве, приминая ее своей палкой.
Люди принесли с собой лопаты и корзины с маргаритками и сиренью. В августе начали прокладывать дорогу, которая должна пройти через кладбище, и так как в течение пятидесяти лет здесь уже никого не хоронили, родственники согласились перенести останки в другое место.
Бабушка Лоблилли опустилась на колени, и лопатка дрожала в ее руке. Никто не обращал на нее внимания. Все были заняты своими делами.
– Бабушка, – произнес Джозеф Пайкс, заслоняя от нее солнце. – Бабушка, тебе здесь делать нечего. Это могила Уильяма Симмонса, бабушка.
Услышав его голос, все бросили работу и прислушались, но услышали только, как хлопают крыльями бабочки в прохладном полуденном небе.
Бабушка подняла на него глаза.
– Ты думаешь, я не знаю, чья это могила? Я не видела Уильяма Симмонса шестьдесят лет, но сегодня я решила навестить его.
Она копала жирную землю и притихла, и погрузилась в воспоминания, и говорила сама с собой и с теми, кто мог слышать.
– Шестьдесят лет назад он был красивым парнем, ему было всего двадцать три. А я, мне было двадцать, и у меня были золотистые волосы, белые руки и шея, и щеки, как спелые вишни. Шестьдесят лет назад мы собирались пожениться, потом он заболел и умер. И я осталась одна, и я помню, как его могильный холмик размывали дожди…
Все уставились на нее.
– Но все же, бабушка… – сказал Джозеф Пайкс.
Могила была неглубокой и вскоре она увидела длинный железный ящик.
– Помогите! – крикнула она.
Девять мужчин начали поднимать гроб из могилы, а бабушка тыкала в них своей палкой.
– Осторожно! Легче! Хорошо!
Они опустили гроб на землю.
– А теперь, джентльмены, – произнесла она, – будьте так добры, отнесите на некоторое время мистера Симмонса ко мне домой.
– Мы собираемся перенести его на новое кладбище, – заявил Джозеф Пайкс.
Бабушка окинула его колючим взглядом.
– Вы отнесете этот ящик прямо ко мне домой. Буду вам весьма признательна.
Они смотрели, как она ковыляет вниз по дороге. Затем взглянули на гроб, друг на друга и поплевали на руки.
Через пять минут они втиснули гроб в дверь ее маленького домика и поставили его около пузатой печки.
Она налила им по стаканчику.
– А теперь поднимите крышку, – сказала она. – Не каждый день встречаешься со старыми друзьями.
Мужчины не шелохнулись.
– Что ж, если не хотите, я сама.
И она начала колотить палкой по крышке гроба, сбивая покрывавший ее слой земли. По полу побежали пауки. Запахло свежевспаханной весенней землей. Мужчины взялись за крышку. Бабушка отступила назад.
– Давайте!
Она величественно взмахнула палкой, как древняя богиня.
И крышка поднялась. Мужчины положили ее на пол и повернулись.
Изо всех ртов вырвался звук, напоминавший дуновение октябрьского ветра.
В гробу, среди поднимавшихся вверх золотистых пылинок, лежал Уильям Симмонс. Он спал с еле заметной улыбкой на лице и сложенными на груди руками, парадно одетый и абсолютно никому не нужный.