Чтение онлайн

– Дед! А Бабушка про нее знает?

– Как пить дать, у тебя и другие были!

– Тысячи! – воскликнул Дедуля. Он приоткрыл одно веко: – Полюбуйтесь!

Тысяча женщин двигалась вдоль магазинных полок.

– Да ты хват, Дедуля!

От правого уха до левого в дедулиной голове начались раскопки и пробеги – по горам, выжженным пустыням, узким тропкам, большим городам.

Наконец Джон схватил под локоток прелестную одинокую незнакомку.

Взял ее за руку.

– Не сметь! – Дедуля в гневе вскочил с места.

Пассажиры глазели на него в изумлении.

– Попалась! – сказал Джон.

Красавица обернулась.

– Болван! – зарычал Дедуля.

Вся стать красавицы вдруг скукожилась. Вздернутый подбородок заострился, щеки обвисли, глаза ввалились и утонули в морщинах.

Джон отпрянул:

– Бабушка, никак это ты?!

– Сеси! – Дедулю затрясло. – Засунь Джона хоть в птицу, хоть в камень, а лучше брось в колодец! В моей дурьей башке ему не место! Ну же!

– Убирайся, Джон! – приказала Сеси.

И Джон исчез.

Он переселился в малиновку, которая распевала на заборе, промелькнувшем за окнами поезда.

Бабушка, совсем увядшая, осталась стоять в темноте. Дед коснулся ее ласковым мысленным взором, чтобы к ней вернулась молодая стать. Глаза, щеки, волосы вспыхнули свежими красками. Тогда он надежно припрятал ее в далеком безымянном саду.

Дедуля открыл глаза.

На оставшуюся троицу братьев хлынул солнечный свет.

Юная девушка все так же сидела на своем месте.

Дедуля поспешил зажмуриться, но было поздно. Братья поднялись за его взором.

– Какие же мы дураки! – сказал Том. – Что толку перебирать старье? Настоящее – вот оно! Эта девчонка! Правда ведь?

– Правда! – шепотом подтвердила Сеси. – Слушайте меня! Сейчас я перенесу дедулю в ее тело. Потом перенесу ее разум в дедулину голову! С виду он так и останется сидеть в кресле, как чучело, а уж мы с вами покувыркаемся, попрыгаем, зададим жару! Даже проводник ни о чем не догадается! Дедуля сидит себе и сидит, даром что у него в голове хохот и свальный грех. А тем временем его собственный разум побудет в голове у этой милашки! Неплохое будет приключение: прямо в вагоне, средь бела дня, а другим невдомек.

– Давай! – разом сказали все трое.

– Ни за что. – Дедуля извлек из кармана белые пилюли и проглотил сразу две.

– Останови его! – завопил Уильям.

– Фу ты, – расстроилась Сеси. – Такой был отличный, веселый, хитроумный план.

– Всем доброй ночи, – пожелал Дедуля. Снотворное уже начинало действовать. – А вас, дитя мое, – ласково заговорил он, глядя слипающимися глазами на юную попутчицу, – вас только что удалось спасти от такой судьбы, которая хуже десяти тысяч смертей.

– Как вы сказали? – не поняла девушка.

– Ты все еще тверда в непорочности своей, [1] – пробормотал Дедуля, погружаясь в сон.

Ровно в шесть часов поезд прибыл в Гранамокетт. Только тогда Джона вернули из ссылки, избавив от него малиновку, что пела на заборе.

Ни один из тамошних родственников не пожелал взять к себе братьев.

Через три дня Дедуля погрузился на поезд и поехал обратно в Иллинойс, а в голове у него персиковыми косточками перекатывались четверо двоюродных.

Там они и остались: каждый отвоевал себе местечко на солнечно-лунном чердаке у Дедули.

Том поселился с капризной субреткой в Вене тысяча восемьсот сорокового, Уильям обосновался в Лейк-Каунти с блондинкой неопределенного возраста, родом из Швеции, а Джон болтается по злачным местам от Сан-Франциско до Берлина и Парижа, изредка вспыхивая озорным огоньком в дедулином взгляде. Что до Филипа, тот уединился в чулане и читает все книги, которые Дедуля прочел за свою долгую жизнь.

А Дедуля ночами нет-нет да и подкатится к Бабушке под одеяло.

– Да ты что! – возмущается она и переходит на крик: – В твои-то годы! Брысь отсюда!

И давай его тузить, и тузит до тех пор, пока он, хохоча в пять голосов, не откатывается на свою половину; там он притворяется спящим, а сам только и ждет удобного момента, чтобы застать ее врасплох пятью разными подходцами.

Джошуа Эндерби проснулся среди ночи, ощутив у себя на шее чьи-то пальцы.

В густой тьме он скорее угадал, нежели разглядел невесомое, тщедушное тельце, нависшее прямо над ним: его благоверная пристраивалась так и этак, норовя трясущимися руками сдавить ему горло.

Он широко раскрыл глаза. До него дошло, что она задумала. Это было так нелепо, что он едва не расхохотался!

Его половина, дряхлая и желтушная, в свои восемьдесят пять годков отважилась на убийство!

От нее несло ромом с содовой, усевшись пьяной мухой ему на грудь, она трепыхалась и приноравливалась, словно под ней был манекен. При этом она досадливо отдувалась, костлявые руки вспотели, и тут у нее вырвалось:

– А сам-то ты что?

«При чем тут я?» – лениво подумал он, не поднимая головы. Он сглотнул слюну, и этим еле заметным движением кадыка освободился от ее немощных клешней. «Что ж я сам не сдохну? Так надо понимать?» – безмолвно вскричал он. Еще несколько мгновений он гадал, хватит ли у нее духу его прикончить. Не хватило.

А может, взять да резко включить свет, чтобы застигнуть ее врасплох? Дура-дурой, тощая курица, оседлала постылого мужа, а ему хоть бы что – вот смеху-то будет!