Тень Аламута
Шрифт:
– Эй! – негромко позвал храмовник. – Брат мой Жоффруа! Ты всё еще дуешься из-за той лошади? Не будь женой Лотовой, отзовись. Аршамбо пришел тебе на выручку.
– Его нет здесь, добрый сир де Сент-Аман, – отозвалась Мелисанда. И добавила: – Если вы, конечно, о том чернявом юноше с улыбкой законченного прохвоста. Его выпустили. Теперь я вместо него сижу.
– О чудо! Слышу дивный голосок. Клянусь пояском Марии Египетской… Кто вы?
– Я Мелисанда! Принцесса Иерусалимская.
– Принцесса? И кой черт занес вас в эти казематы? Принцессам полагается сидеть на мягких подушках, попивая горячее винишко с пряностями. Вышивать и почитывать молитвенник.
При слове «вышивать» Мелисанду прорвало.
– Я невиновна! – всхлипнула она. – Помогите мне, сир де Сент-Аман!..
И принцесса принялась взахлеб рассказывать, что с ней случилось.
– Вот, значит, как бывает… – пробормотал Аршамбо, когда она закончила свою повесть. – Знаете что, сударыня? Дождитесь вечера. Не погибайте и не падайте духом. Аршамбо что-нибудь придумает, клянусь титьками святой Агаты!
В коридоре забухали сапоги тюремщика.
– Вот досада… Старый хрен возвращается. Что ж, Ваше Высочество, ждите. Сегодня вечером!
– Я верю вам!
Храмовник не ответил. Зазвенели цепи, и жизнерадостный голос объявил:
– Диккон, старина! Что это ты приволок?
– Мерзкий, мерзкий храмуовник! Вот кхубок у меня. Гуляй же!
– Не хочу. Играем еще – на лошадь Жоффруа. Если не верну ее к завтрему, он мне голову оторвет.
– Аршамбоу, я ни разу не видел эту луошадь. И тебе нечего ставить!
– Как? А прогулка? Она оказалась неинтересной. Я верну тебе ее – если выиграешь.
Ближе к вечеру, когда Мелисанда вконец измаялась от страха и неизвестности, за ней пришли. Принцессе хотелось перекинуться с бойким храмовником еще хоть словечком, но не повезло: час назад Аршамбо выиграл досрочное освобождение. Диккон и Мелисанда остались в тюрьме одни.
Если не считать крыс, мокриц и пауков, конечно. А теперь еще и палача.
– Тише, тише, деточка, – донесся из-за двери голос. – Добренький Арман всего лишь выполняет свои обязанностишки. А сейчас принцессочка пойдет к мамочке и расскажет свои тайночки.
Иерусалимского палача звали Арманом Незабудкой. Мерзавец мастерски отбивал людям почки. Вырвавшиеся из его лап помнили Незабудку до конца жизни. У особо забывчивых память прояснялась при каждом походе в нужник.
– Куда вы меня ведете? – с дрожью в голосе спросила Мелисанда, выходя из камеры.
– В пыточный казематик, деточка. Мамочка хочет задать своей дочурке вопросик. И не один. Добренький Арман поможет Ее Величеству, пособит, да. У Армана есть славненькая дыбочка.
Солдаты нарочно замедляли шаг, чтобы не идти рядом с изувером. В отличие от выморочной твари Незабудки, они были обычными людьми. И не выглядели так, словно сей же миг собираются вцепиться вам в горло.
Принцессу затрясло.
«Папа! Помоги мне! – взмолилась она. – Гуго, где ты?!»
И почему-то:
«Сир Аршамбо!»
Странное дело: вспомнив бесшабашного храмовника, она успокоилась. Имя это оказало поистине целительное действие. А вслед за ним всплыло другое.
Гуго де Пейн. Великий магистр Храма.
– …ах, эти буравчики для ушек, – пел палач. – Еще тисочки для пальчиков бывают чудненькие. Такие с язычком и бархатными рукояточками. Чтобы крутить удобнее. И прелестненькие жаровенки. Знаете, милочка, когда раскаленный брусочек кладут человечку на животик, язычок развязывается, как бутон розочки. А какие дивненькие иголочки для ноготочков! М-м-м! Прелесть!
Одинокий луч солнца, чудом прорвавшийся в пыль и одиночество тюрьмы, упал на щеку принцессы. Девушка выпрямилась.
«Я – будущая королева, – подумала она. – Морафия, де Бюр, Арман – ух, вы у меня попляшете!»
Чтобы отвлечься от болтовни Незабудки, принцесса принялась считать ступени. А также запоминала переходы и повороты. Всё, что угодно, лишь бы избавиться от сладкой патоки, марающей уши.
– …а я говорю: «Это всего лишь пятилетняя девочка». Но барон… прошу прощения, милочка!. Сир барончик отвечает: «А мне без разницы. Я хочу видеть в действии свой новый, недавно приобретенный испанский сапожок. А также железную деву с бронзовыми усовершенствованными ручками, и набор трубок для раздутия чрева горячей водой». А я: «Не извольте беспокоиться, господин барон. Вот только сапожок, боюсь, великоват будет». А он: «Две ноги всунуть – в самый раз».
Мелисанда стиснула зубы.
Арман. Морафия. Де Бюр. Нет, Армана первым. Такие люди, как он, не должны жить. Но сперва надо выжить самой.
И не выдать Гуго.
– …а когда дошло до чревозаполнительных трубок, глаза у бедняжечки стали вылазить наружу. Тут я беру ложку…
Послышался сдавленный хрип: это затошнило одного из солдат. Второй с ненавистью скосился на палача.
– Вот упырина… – Он открыл дверь и ободряюще шепнул: – Пожалте, Ваше Высочество. Не держите зла. И да хранит вас Господь.
Хирургия Средневековья в основном сводилась к работе пилой и долотом. Дезинфекция, антисептика – от этих слов попахивало чернокнижием. Хирурги счищали ржавчину с инструмента точильным камнем, о прочем же не заботились.
Арман вымачивал свои лезвия и тисочки в бычьей моче, смешанной с киприйским вином. По стерильности его инструменты могли дать сто очков форы содержимому любого лекарского мешка.
Когда принцесса увидела коллекцию Незабудки, силы едва не покинули ее. Прихотливо изогнутые клиночки в форме листьев. Дробилки для пальцев, запястий и носовых хрящей. Сверла зубные, носовые, ушные.
Угли в жаровнях переливались рубиновым сиянием. Дыба черного дерева лоснилась от масла. Угол занимал огромный сундук с палаческим снаряжением, а рядом на табурете сидела нахохлившаяся Морафия.
– Здравствуй, дочь моя. Как спалось тебе?
– Благодарю, Ваше Величество.
– Не передумала еще? Учти, хахаля твоего и так сыщем. Никуда не денется. А вот ты… Ты станешь очень печальной девой.
– Ножки можно укоротить, сударыня, – услужливо подсказал палач. – Особенно левую. Для пикантности.