Чтение онлайн

Уэссекс помедлил немного, прежде чем распечатывать письмо от бабушки.

Почему она написала ему именно сейчас?

Он не приехал в Бат, чтобы отпраздновать с ней Рождество; по правде говоря, в это время он находился весьма далеко отсюда. Они не извещали друг друга о своих приездах и отъездах; фактически до получения этого письма, отправленного из Лондона, у Уэссекса были все основания полагать, что вдовствующая герцогиня все еще находится в Бате, где она имела обыкновение проводить зимние месяцы. В свою очередь, герцогиня, отправляя письмо в Олбани, никоим образом не могла быть уверена, что оно его там застанет; Уэссекс вернулся из Франции всего неделю назад, а до своей городской резиденции добрался лишь вчера вечером.

Любопытно. Достаточно любопытно, чтобы Этелинг решился его разбудить. Уэссекс вскрыл конверт и внимательно прочел бабушкино письмо. Деланное безразличие сменилось полнейшей озадаченностью, а затем откровенным ужасом. Герцог перечитал письмо — раз, потом другой.

Вдовствующая герцогиня желала видеть своего внука за чаем, во вторник, в половине третьего. Просьба — совершенно необычная, если не сказать уникальная, — не сопровождалась никакими объяснениями. Просто повеление явиться, и все.

И вторник, о котором шла речь, наступил сегодня.

— Этелинг! — На миг его светлостью завладела неприкрытая паника. Он вскочил из-за стола, напрочь позабыв о завтраке.

Слуга, все еще в фартуке — он одевался так для выполнения некоторых работ по дому, — мгновенно явился на зов.

— Я ошибся, — сурово произнес герцог. — Этот сюртук мне не подходит. И я не еду сегодня кататься верхом.

Сара Канингхэм, леди Роксбари — то есть, как напомнила она себе, полноправная маркиза Роксбари, — с раздражением и изумлением оглядела гардеробную комнату своего лондонского дома, до предела забитую сундуками. Некоторые из них, как радостно сообщили маркизе слуги, не извлекались с чердака Мункойна еще со времен ее бабушки.

Возможно, подумала Сара, она не совсем точно сообщила Нойли о своих намерениях. Возможно, горничная решила, что должна подготовить свою госпожу к поездке в Тимбукту.

С момента бала-маскарада в Мункойне прошло всего три дня, но, к счастью, Саре не пришлось за этот краткий промежуток времени упаковывать и перевозить на пятьдесят миль севернее все свое хозяйство. Нет, слуги давно уже готовились к ежегодному переезду маркизы Роксбари в Лондон, и как только позволило состояние дорог, великое множество сундуков, ящиков, пакетов и свертков было отослано вперед.

А потому на следующее утро после бала, когда Сара обнаружила, что Уэссекс и его приятель, Костюшко, сдав пленника в суд графства, так и не вернулись обратно, для маркизы не составило ни малейшей проблемы приказать подать карету и отбыть в Лондон a l'instant. [11]

Понадобилось три дня, чтобы добраться по неровным дорогам до Лондона, и у Сары было достаточно времени для обдумывания ситуации. Предположим, она сумеет отыскать Уэссекса. И что она ему скажет? Этот человек, Гамбит, наверняка уже растворился в толпе лондонцев, какую бы судьбу ни уготовил ему Уэссекс. И какое ей, собственно, дело до дальнейшей судьбы этого убийцы?

Но оставалась одна загадка. Ни во время первой их встречи с Уэссексом, ни при последующих — Сара не испытывала по отношению к нему ни малейшей влюбленности, и все же ей хотелось снова увидеть герцога — причем она сама не знала зачем. Она просто ощущала непреодолимое желание находиться рядом с ним.

Это очень странно. В конце концов, она вовсе не влюблена в этого человека, — а маркиза Роксбари вовсе не обязана кого-то ждать, даже ради того, чтобы доставить удовольствие герцогу Уэссекскому!

Возбуждение и страх, владевшие ею в вечер бала, и утомительная поездка в Лондон почти прогнали ощущение неуверенности. Каждый день Сара чувствовала себя все спокойнее и привычнее в роли леди Роксбари и перестала удивляться странным провалам в собственной памяти. Стоило ей что-нибудь забыть, как к ней тут же спешил с подсказкой кто-нибудь из слуг — или какой-нибудь гость еще охотнее подхватывал фразу маркизы и договаривал за нее.

Так что все было прекрасно.

Сара задумчиво смотрела на носок матерчатой туфельки, выглядывающий из-под подола неяркого утреннего наряда. Плотное зеленовато-голубое платье, скромно расшитое по лифу мелкими цветочками, прекрасно подходило для поездки, но в нем нельзя было показаться на глаза ни блистательному лондонскому свету, ни пышному двору короля Генриха Девятого Стюарта.

Ни ее крестной.

Когда Сара добралась до Херриард-хауса, ее там уже ждало послание. Херриард-хаус, почти такой же старый, как и Мункойн, находился довольно далеко от фешенебельной Пикадилли. Его грозный беломраморный фронтон в стиле итальянского архитектора Палладио смотрел на Парк-лейн и Гайд-парк. Позади дома находилась Гросвенор-сквер, а лишь в нескольких минутах езды севернее располагалась Хай-Холборн, дорога, соединяющая Лондон с Оксфордом. Отсюда Сара могла наблюдать за всем обществом и править этим маленьким островным королевством с имперскими владениями — при условии, конечно, что она потрудится сохранить добрые отношения с теми, кто могуществом превосходит даже ее.

И вдовствующая герцогиня Уэссекская, несомненно, входит в их число. Хотя крестная Сары и удалилась от общества после смерти своего единственного сына, она до сих пор оставалась лицом влиятельным, и если она вздумает выступить против Сары…

«Ох, Сара, не будь такой мнительной! Вдовствующая герцогиня — твоя крестная; она всегда относилась к тебе как к родной. Разве не она прислала к тебе даму Алекто, когда твой фаэтон столкнулся с бристольским почтовым?

Разве нет?»

Но самоирония не принесла желаемого результата. Память молодой женщины зияла раздражающими провалами, и, все еще чувствуя усталость после дороги — ее карета достигла Лондона буквально несколько часов назад, — Сара взяла с письменного стола конверт из бежевой веленевой бумаги и заново перечитала письмо:

«Вдовствующая герцогиня Уэссекская приглашает вас к себе на чай во вторник, 25 апреля…»

Сегодня.

В назначенный час Уэссекс прибыл в Дайер-хаус, с непередаваемой грацией сойдя с наемного фаэтона: его милость не держал экипажей, но в то же время не мог явиться к своей бабушке в наряде для верховой езды — это было бы вопиющим нарушением приличий. Герцогу открыл дряхлый дворецкий, состарившийся на службе этому семейству; Уэссексу хотелось бы видеть у входа в Дайер-хаус охрану понадежнее. Тем не менее его светлость вручил Лэнгли пальто и шляпу, взмахнул тростью с янтарным набалдашником и, воздержавшись от комментариев, поднялся на второй этаж, в гостиную.