Чтение онлайн

Снова и снова ему напоминали:

— Тореро должен работать мужественно, умело и красиво. Но главное — мужественно.

— Трусливые тореро встречаются редко. Вот разве что Зараза и Петух. У них дерзость была вместо мужества. Когда они хотели, и были в настроении, их дерзость можно было и за мужество принять. Оба умели работать, и работать красиво; храбрыми они были, но без той гордости, которая храбрость превращает в мужество. Они оба были цыгане и сражались как цыгане, когда замечательно, а когда вообще никак.

— Помни, Маноло: без мужества никто хорошо сражаться не может. Хотя сражаться мужественно и плохо — это возможно, и ещё как!

— Трусость всегда увидят. Нет такого места, чтоб её в себе спрятать.

Так оно и было. Много раз он очень ясно видел страх на лицах тех, кто выходил драться с быком, — и был освистан. Стыд пригибал их к земле, в глазах было отчаяние; и Маноло вновь и вновь давал себе слово лучше умереть, чем показать, что боится.

Но чем больше коррид он видел, тем твёрже убеждался, что сам никогда не сможет встать с быком лицом к лицу, проделать с ним все, что подобает и убить его. Особенно убить.

Сперва, только начав ходить на корриды, он надеялся, что мама не разрешит ему становиться тореро. Но вскоре надежда испарилась. Как-то он подслушал разовор мамы с тётей:

— Судьба его такая. У меня сердце разбито с тех самых пор, как он мальчиком родился.

— Мы все молились, чтобы ты родила девочку.

— Бог судил иначе. И ничего тут не поделаешь. Маноло со временем придётся выйти и противостоять этому животному.

С тех пор, как его отвели на первую корриду, мамино лицо сделалось особенно печальным. Она стала дольше прижимать его к груди перед сном, а ночью он слышал, как она вздыхает, а иногда и плачет.

— Ты должен быть благодарен, — говорила она ему, — что эти люди столько для тебя делают. Они учат тебя всему, что знают сами, а о нашей испанской корриде они знают больше всех в целой Испании. Они всегда были очень добры к нам. Когда погиб твой отец, они пришли и сказали, чтоб я никогда не беспокоилась о деньгах, пока мы с тобой живы. У отца твоего, как и у любого тореро, деньги в руках не задерживались, хоть и было их очень много. Этого ждут от матадоров — щедрости и глупости. Но друзей он оставил, и они постоянно помогали нам. Каждый год эти шестеро мне что-то давали. А теперь они отдают тебе своё время. Ты должен быть благодарен.

Он и был благодарен. Они даже стали нравиться ему, несмотря на то, что были так нетерпеливы, и всегда сердито кричали, и постоянно курили. Люди они были хорошие, и всё, что они хотели от него, — это воплотить их мечты. Но он был уверен, что именно этого-то для них сделать и не сможет.

Поэтому он начал тренироваться. Маноло знал, что никак не сумеет запомнить всего, что они ему говорили, но чувствовал, что нельзя их полностью разочаровывать. Пусть он может умереть от ужаса, но должен уметь двигаться, уметь подманить быка, хотя бы притвориться, что в свои двенадцать лет хоть немного похож на отца.

Он нашел плащ и мулету. Не отцовские, те были в музее, а дедушкины. Они были сложены в ящике в шкафу. С ними лежали несколько фотографий с маленьких бычьих арен и средство от моли. Маноло стало грустно, потому что на дедушкиных фотографиях было очень мало публики. Ещё там лежало несколько афиш с его коррид, — и только это и осталось от дедушкиной матадорской жизни.

Маноло упражнялся по ночам, когда мама засыпала и не слышала, чем он занят. Приходилось настежь открывать окна, чтобы выветрился запах средства от моли. Он не решался даже свечу зажечь, и работал со слишком тяжёлым для него плащом при свете луны. Он пытался добиться того, чтобы плащ легко скользил перед воображаемым быком. Он старался двигаться медленно и контролировать каждое движение. Сперва он знал, что всё делает не так; и когда через несколько недель у него вроде бы вышла правильная вероника, он с трудом сдержал торжествующий, радостный вопль.

По утрам Маноло было не по себе. Глаза у него были красные, и спать хотелось так, что в школе он едва не падал головой на парту. Он боялся, что всё откроется.

В ту ночь, когда он решил попробовать фасонные выпады с плащом и убедился, что они гораздо легче, чем вероники, он впервые улыбнулся. Он решил тренировать все выпады, которыми тореро отвлекают быка от лошадей, — а ещё пытаются превзойти в них друг друга, — гаонеры, реболеры и марипосы.

Ему нравилось смотреть, как весело вздувается плащ. На протяжении недель он был всерьёз доволен своим искусством в таких выпадах. Но потом, однажды, когда он на корриде похвалил тореро, у которого они хорошо получались, один из мужчин сказал:

— Фасонным выпадам тебе учиться ни к чему. Толку с них никакого, и тебе они не понадобятся. Серией вероник быка тоже можно от лошади отвлечь. Твой отец всегда именно так и делал. С плащом — вероники и полувероники, а с мулетой — натуралес, то есть собственно приёмы, и те, которыми их завершают. Всего четыре. Всего четыре, — и он был велик. А убивал! О, как он убивал! Лучше, чем кто бы то ни было до или после.

Теперь Маноло больше не улыбался по ночам. Он старательно упражнялся в самых трудных выпадах, тех самых, в которых так хорош был его отец. Уже вероники и полувероники были достаточно трудными, потому что требовали точности в движениях. Но вот мулета ! Он отчаялся когда-нибудь справиться с этой красной тряпкой. С плащом-то, думал он, каждый может убедить всех, что всё делает как надо, но как же заставить мулету выглядеть как положено? Она казалась совершенно бесформенной и безжизненно висела у него в руках. Она тоже сражалась с ним, и не подчинялась, как плащ, а вынуждала его почувствовать себя нелепым. Как же он может хоть чего-то стоить, если не умеет хорошо владеть мулетой? В конце концов, это ведь и есть фаэна, последний и самый важный этап сражения. Фаэна и, конечно, закалывание.

Заколоть быка. Он всё ещё не мог понять, как даже бесстрашные люди могут дойти до такой степени храбрости. Он не верил, что когда-нибудь сможет сам убить быка, — ведь даже когда на его глазах прихлопнут муху, он чувствует, что ей больно. Но он нашёл палку, длинную и прямую, как шпага, и придумал способ упражняться в закалывании. Он высовывал краешек носка из приоткрытого ящика комода и целил в него своей палкой, держа её так, как тореро держат шпагу, пока не стал в этот носок попадать. Мишень не должна была быть больше квадратного дюйма. Он старался красиво приподниматься на носках и целиться прямо и уверенно, ничего не видя вокруг, кроме носка, белеющего в лунном свете или почти неразличимого в тёмные ночи.