Чтение онлайн

К сожалению, его сын Ричард, как обычно, не разделял взглядов отца.

— Но ведь король Англии не допустит, чтобы его унижал злодей Саладин. — Ричард чувствовал, что выражает вслух невысказанные мысли присутствующих на балу. Молодой глупец любил быть центром внимания, даже если приходилось выказывать открытое неповиновение.

— Не забывайся, мальчишка, не то твоя голова украсит мою каминную полку, — предостерег Генрих таким тоном, что стало ясно: это не праздная угроза и не речевой оборот. Ропот недовольства тут же стих.

Но Ричард назло Генриху, казалось, лез на рожон.

— Я всего лишь смиренный слуга, — ответил он. — Но даже слуга знает свой долг, когда сам Господь Бог призывает его.

С этими словами гордый Ричард Львиное Сердце вскочил на полированный стол и простер руки. Вокруг него сгрудилась знать, захваченная его юношеским порывом. Генрих заметил, что это представление увлекло даже ватиканского посланника.

— О, владетельные сеньоры Англии и Франции, слушайте меня! — начал свою пламенную речь сын короля. — Клянусь перед всеми собравшимися при анжуйском дворе, что мы не оставим это безнаказанным. Не допустим, чтобы язычники оскверняли Святую землю, где покоится Христос. Я готов вновь обнажить меч и очистить милый нам Иерусалим от сарацинской нечисти.

Ричард помолчал, а затем произнес слова, которых пытался не допустить Генрих, как только услышал новость. Слова, которые наверняка ввергнут его страну в нищету и страдания.

— Во имя Божьего и по воле моего любимого отца, я объявляю, что возглавлю следующий крестовый поход!

Безудержное возбуждение, словно лесной пожар, охватило толпу. Генрих краем глаза взглянул на папского посланника и увидел на его лице торжество — он может возвращаться к понтифику с хорошими вестями. Новость о том, что благородные господа Англии и Франции готовы поддержать Папу против воли самого короля, сослужит Ватикану добрую службу, когда Папа будет иметь дело с остальными несговорчивыми монархами. Приготовления могут занять несколько месяцев, но вскоре вся Европа будет мобилизована на войну по воле Церкви. Генрих знал, что так называемые «воины Христовы» больше всего на свете любят убивать ближних, захватывать чужую собственность, а самих себя объявлять безупречными.

Он скоро умрет, его это уже не касается. Однако он не смог сдержаться и взглянул на сына, купающегося в лучах всеобщего возбуждения. Сыну, как и отцу, придется учиться на собственном горьком опыте.

— Он глупец, — произнес Генрих, ни к кому не обращаясь конкретно. Просто грустная констатация факта, который необходимо осмыслить.

— Он хочет угодить тебе, — тут же ответила ему дочь. Генрих знал, что Иоанна никогда не станет говорить плохо о брате.

— Ричард хочет поставить меня в глупое положение перед всем двором, — сказал он Иоанне тоном, не терпящим возражений. — Захватить мой трон, пока я на нем сижу. Но пока я жив, ему не удастся увести людей по этому безумному пути.

Иоанна отвернулась, прекрасно понимая, что она не в силах защитить брата, которому не хватило ума охладить пыл в присутствии короля. Она быстро встала и покинула королевское возвышение, эту гноящуюся рану раздоров в своей семье.

Пока знать поздравляла Ричарда, восхваляя его доблесть и поднимая тосты за предстоящий крестовый поход, который вдохновлял всех, король смотрел на молчаливого Джона, сидящего неподалеку. Этот юноша, в отличие от своего общительного старшего брата, от природы был молчалив. Он говорил редко, предпочитая внимательно слушать и взвешивать возможные шаги. Генрих знал, что немногословный Джон во многом больше походил на свою мать, чем откровенный Ричард. Опаснее всего Элеонора была, когда молчала, поскольку ее ум продолжал работать, плетя настолько запутанную паутину, что избежать расставленных ею сетей не удавалось никому. Несмотря на всеобщее возбуждение, Джон и сейчас предпочел промолчать. Он анализировал события сегодняшнего дня, быстро просчитывая, как можно повернуть их в свою пользу. Генрих восхищался младшим сыном и частенько думал, что тот станет прекрасным королем, но знать предпочитала веселого и беспечного Ричарда. Джон еще не заимел столько сторонников, чтобы суметь занять у трона место брата. Но сейчас, как никогда раньше, Генрих был уверен, что проблему престолонаследования необходимо решать. В быстро меняющемся мире Англии нужна твердая рука, которая будет крепко держать руль управления государством во время надвигающегося шторма. Генрих встретился с Джоном взглядом и, понизив голос до шепота, сказал:

— Сын мой, сегодня вечером мы детально обсудим будущее королевства, если ты не против прислушаться к мнению старика.

Джон сидел, широко раскрыв глаза, словно услышал наконец слова, которых ждал уже много лет. Собственно, так оно и было.

— Я готов, отец.

Мириам была разочарована. Она всю жизнь слышала поразительные истории о славном Иерусалиме, городе, усеянном золотом и алмазами, которые добывали для Соломона ангелы, городе, где вечернее небо озаряется светом, исходящим от сотни тысяч святых. Чушь, все чушь. Слова — это мусор, ничего более. Так думала Мириам, когда ее повозка с трудом пробиралась по одной из грязных старых улиц христианского квартала. Она знала, что франки не привыкли к гигиене, но ее чуть не вырвало при виде груд отбросов и верблюжьего навоза, которыми были завалены все обочины. Дядя посмеялся бы над ней и назвал бы «аристократкой». Не каждый город мог похвастать такой чистотой, какая царила в Каире. И был бы прав, наверное, ибо, когда повозка повернула за угол и проехала через густое облако мух, Мириам затосковала по Египту, по садам, в которых утопали его дома.

Вместе с тем она понимала, что довольно суровая и даже мрачная атмосфера Иерусалима во многом объясняется особенностями рельефа местности и первоначального назначения города. Возведенный на холме, посреди пустыни, Иерусалим задумывался иевусеями как военная крепость. Изначально он не был приспособлен для мирных жителей, да и условий для этого не было. По пути на север Мириам заметила, что окрестные деревни имеют огромное количество источников воды, но сам Иерусалим родниками не располагал. Согласно своему первому предназначению (служить хананеям крепостью), город был окружен крепкими стенами из известняка, а единственный вход в него стерегли обитые железом ворота, продуманно расположенные друг за другом. Когда процессия приблизилась к мрачным городским стенам, Мириам обратила внимание, что вокруг очень мало деревьев. Священный город стоял на унылой земле, на которой не росла даже трава. Эта земля напоминала скорее пустынные просторы Синая, чем плодородные поля, которые Мириам видела, въезжая в южную Палестину.

Внутри городских стен пугающая пустота не закончилась. Улицы были выложены серыми плитами. За несколько столетий холмы поменьше осели и сровнялись. Их возница, обычно молчаливый коренастый мужчина, чье лицо покрывал загадочный узор родинок (неблагоприятный знак!), обронил, что улицы вымощены таким образом, чтобы ливень стекал с холмов в низину и очищал весь город. Увы, слишком чувствительной Мириам не повезло — в этом сезоне дождей было мало.

Тем не менее из письма Маймонида выходило, что за последние два года дела в Иерусалиме пошли в гору. Мириам боялась даже представить, каким был этот город до того, как султан победил варваров и вернул Иерусалим детям Авраама. Мириам слишком хорошо знала, что франки ничем не отличались от тех шаек грабителей Ханаана, с которыми столкнулся Иисус Навин, едва ступив на Святую землю. «Жестокие, безграмотные, исполненные ненависти» — так часто говорил дядя. Емко и точно.

С детства учителя твердили ей, что франки ниспосланы избранному Богом народу в наказание за грехи людей, за то, что они не соблюдают закон Моисеев. В соответствии с пониманием Мириам, все эти рассуждения стоили не больше, чем навоз, мимо куч которого они только что проезжали. Мириам не была уверена, что верит в существование Бога, но если Бог все-таки есть, то почему он считает убийство тысяч ни в чем не повинных людей справедливым воздаянием за мелкие человеческие слабости? Нет, ее народ цеплялся за подобные идеи, потому что они порождали иллюзию, будто Бог всегда со своим народом, даже тогда, когда печальная история евреев свидетельствовала об ином. Лучше верить в грозного Бога, который все же не оставляет тебя, чем оказаться в одиночестве перед зияющей пустотой космоса.

— Что-то ты притихла, милая моя. — Ревекка, тетя Мириам, наклонилась и положила костлявую руку на колено племяннице. — Как себя чувствуешь? Хочешь водички? Сегодня такая жара. Твой дядя предупреждал, что летом здесь нечем дышать, но я никогда не думала, что так оно и есть. Он всегда преувеличивает, ты ведь его знаешь…

Мириам улыбнулась старухе, которая почти десять лет была ей и матерью, и сестрой, и советчицей. Когда Ревекка начинала говорить, невозможно было вставить хотя бы слово. Даже дядя Маймонид, известный как замечательный оратор, умолкал в присутствии своей словоохотливой жены.