Чтение онлайн

На столе стоят высохшие цветы. Прямо в глиняном горшке, как у моей мамки. И тащат же девки в дом всякую бесполезную дрянь. Бесполезную, но красивую. Впрочем, погибшие цветы выглядят всяко лучше погибших людей.

Прижимаю к носу ладонь: от такого запаха может и стошнить. И сколько девка тут лежит? И как (это более интересно) она вообще померла?

Никаких признаков того, что в дом вломились. Следов убийства тоже нет. Она просто легла, просто уснула, просто сдохла. Шкафы закрыты, ящики нетронуты. Если кто-то и приходил, чтобы нажиться, он был явно туповат. Как можно упустить из внимания кованый амулет, который болтается в углу? Цена такой вещице — су, не меньше. И, кажется, — безделушка бесполезная. Но если присмотреться, в переплетении узоров можно увидеть знак одного из духов.

Что, не защитил тебя хранитель?

Молчит. Не защитил.

— Я бы назвал это красивым, — задумчиво произносит Гарольд и указывает на шелестящих крыльями бабочек, — если бы это не было таким…

— Жутким, — выдыхает Зенки и закрывает лицо руками.

Он высказывает то, о чём в данный момент наверняка думает каждый. Правда, когда я вошла внутрь, то в сердцах воскликнула: «Трахните меня веслом». Но «жутко» тоже неплохо подходит к открывшейся перед нами картине.

Ах, да, совсем забыла упомянуть: Зенки, наш милый Зенки, — кириан. Потомок парящих — крылатых созданий, которых вы, быть может, и не встретите никогда за всю свою жизнь. Но славятся они не столько умением взмывать в небо, сколько тем, что открывают двери в Пак'аш. А там, как известно, живым не рады, ага.

Что же до Зенки, он не только неплохой лучник и отменная кухарка, но еще остроухий и красивый, настолько, что, если бы умела, воспела бы его красоту. Но пока я могу лишь попытаться срифмовать его имя со словом «задница». Как ни странно, даже у меня это не получится.

Важно ли это для моей дальнейшей истории? Едва ли. Как и то, что у Зенки русые волосы, а глаза — цвета мокрой древесины. Но так о нём можно заиметь хоть какое-то представление. А я все-таки стихотворец. Я обязана показывать образы словами.

— Они думают, я буду искать того, кто ее убил? — Обхожу девочку, попутно пытаясь согнать бабочек с ее тела. — Не на того напали. Мое дело — прийти, выполнить поставленную задачу, взять деньги и уйти.

— Твоя задача — понять, что случилось, — вежливо поясняет Лиат. Будто это без него не ясно!

— Она сдохла! — Картинно взмахиваю руками и пытаюсь изобразить какое-то подобие улыбки. — Загадка разгадана.

— Ты думаешь, это забавно?

За меня отвечает Дио: кивает, точно голова на шее не держится. Ему кажется смешным многое из того, что я говорю. Порой думаю, что его просто забавляют звуки моего голоса.

— Только давай без своих занудных речей, ага? Ни я, ни ты не были с ней знакомы. Я не поверю в то, что ты испытываешь что-то, кроме отвращения.

Опускаюсь на колени. Слышу, как рвется тонкая ткань.

Я ненавижу платья. Они входят, наверное, в тройку вещей, без которых я спокойно проживу: платья, Сатори и удары по морде. Нет, не так: Сатори, удары по морде и платья. Но в некоторых городах женщины не имеют права носить иную одежду. И, поверьте, галлерийку от галлерийца отличить легко. Даже если я суну в штаны свернутый платок. Даже если суну десять. А потому я хожу в белом кружеве, похожая на пену, украшающую кружку траува. Меня так и хочется сдуть! Я чистая, с заплетенными в косу волосами. И, стоит глянуть в отражение, как понимаю: не я это. Духами клянусь! Не я. Меж черных прядей виднеются белые цветы. Они словно пустили корни в мою голову. Так думают люди и в спину кричат: «Эйхэт! Тиррмас Эйхэт!». И улыбаются, стоит мне обернуться на голос. А ведь я и правда Тиррмас Эйхэт, будь она неладна, их Хранительница Трав, черноокая, белоликая. По крайней мере, напоминаю стоящую в храме деревянную фигуру. И это несколько раздражает. Но приходится делать вид, что мне приятно такое сравнение. Стиснув зубы и сжав пальцы в кулаки.

— Ее не убивали.

Пока мы с Гарольдом пытаемся не сорваться друг на друга (у него это получается явно лучше, чем у меня), Зенки осматривает дом. Этот тихоня забирается под столы, заглядывает в глиняные котелки, где уже скисло молоко, собирает пыль подолом плаща.

— И с чего ты это взял, умник? — Наклоняюсь и всматриваюсь в лицо погибшей, вяло отмахиваясь от Лиата.

— Он считывает, — встревает Сатори.

Звук ее голоса злит меня. Куда больше, чем то, что она вновь стоит где-то поодаль, сложив руки, точно к хранителю взывает.

— Считывает, хах! — Поднимаю голову и скалюсь. — Дурочка, не понимаешь, что способности Парящих давно научились обходить. К тому же наш Зенки, — провожу пальцем по тонкой темно-синей полосе, идущей поперек моего лица, — полукровка. Попытки полукровок считывать, — что попытки жонглировать десятком ножей, имея при этом всего одну руку.

Но мои замечания не останавливают Зенки. Он идет вдоль стены, почти касаясь гладкой древесины ладонью. Хмурит тонкие брови, ровно дышит. Кто угодно может поверить в то, что его способности работают, но я скорее поверю, что дохлая девочка встанет и сама расскажет нам, что тут произошло. Поэтому я снова возвращаюсь к ней.

Касаюсь пальцами ее губ и, прежде чем слышу проклятья в свой адрес, открываю рот. Вижу мощную челюсть с четырьмя парами острых клыков. Как интересно. Оказывается, и без считывания я могу узнать хоть что-то.

Оттягиваю веки, смотрю в давно остекленевшие глаза. Они такие яркие, что тошно, такие, мать ее, красивые. Подумать только: завидую мертвой девке! Никогда раньше в голову дурость подобная не лезла. И вряд ли полезет.

— Что ты делаешь?

Звучит почти одновременно: безразлично — от Гарольда, возмущенно — от Зенки. Что-то пытается сказать и Дио, но вместо этого он просто ходит вокруг тела и иногда облизывается. Вытурить бы его, пока не съел единственную имеющуюся зацепку.

— А в глазах-то у нее небо, — отвечаю и киваю, предлагая посмотреть самим.

— И что это значит? — решает уточнить Лиат.

— Она галлерийка. Чистокровная, ага. У моего народа иногда встречается такое. Чего вылупился? Я знаю многое о моём народе!

Это похоже на россыпь звезд на темно-синем полотне, и когда смотришь, можно невольно забыться. Даже я не сразу отвожу взор, потому что впервые вижу такое. Отец не подарил мне небо в глазах, хотя мать говорила, что у него оно было. Мерзкий ублюдок пожалел для меня кусочек. Оставил пустые черные провалы, которые делают меня еще более похожей на оживший труп. Будто не хватает мне цвета кожи и выступающих ребер.