Чтение онлайн

Светлана Адамовна прошла в коридор и остановилась после вешалки, уже перед зеркалом, поставила на тумбочку свою сумку, открыла её — и двумя длинными, красивыми, сильными пальцами, изящно, за горлышко, извлекла из сумки бутылку водки.

И заявила:

— Знаешь… Я тебя простила уже совсем. Простила потому, что делить нам теперь нечего. И, ничегошеньки нам с тобой больше не остаётся, как только мириться и лечить твою простуду. Держи лекарство!

Валя взяла двумя руками у Светланы бутылку:

— Я ничего не понимаю!

— Не спеши понимать. Лучше сообрази что-нибудь закусить. Чаем и вафлями я водку не закусываю. Картошки пожарь, что ли…

Валя проницательно и неожиданно принципиально, сразу поняла, что случилось что-то невероятно безобразное и отвратительное: глазки у неё заблестели, задышала она глубоко, непримиримо, и запахи инкоммуникабельности её возбуждения сразу заполнил тесноту коридора.

— Неужели, с ним случилось несчастье… с Василием? Это, поэтому, мне, теперь, с тобой делить больше нечего!

— Как ты легко возбуждаешься. Я и не догадывалась раньше, что ты так сексуальна.

— Нет, ты все объясни!

— Тут всё и не объяснишь… у меня самой, в моей бедной головушке, ничегошеньки ещё не разъяснилось. — Светлана Адамовна приклонилась лбом к бутылке, которую как ребёнка двумя руками прижимала к груди Валентина, и загнусавила, — И вижу я всё как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же, если, лицом к лицу: теперь знаю я, отчасти, а как выпью стакан, тогда познаю подробно, как и я познана другими, однажды, была.

Валентина отпрянула, отвернулась и ушла на кухню, а Светлана Адамовна сняла шубу, и стала устраивать свою красавицу на вешалку, но нечаянно коснулась рукой висевшего там с краю демисезонного пальто. Случайное прикосновение к драпу так её возмутило, что лицо и грудь обдало внезапным жаром, как, будто на виду у всех, в автобусе, её за ляжку ущипнул хулиган: у неё внутри всё заплясало.

Чтобы избавиться от этого наваждения Светлана Адамовна отступила на полшага и с вызовом посмотрелась в зеркало. Но по зеркалу бежала рябь, потом, однако, из глубины показалось нечто такое, что она даже ужаснулась своему домыслу.

Тогда Светлана Адамовна перекрестилась и, часто-часто моргая, снова протянула руку, и осторожно погладила своими нежными пальчиками грубый драп старомодного мужского пальто…

Драп, шелка и крепдешины: «нечто» — всё, чем сами дышим… Гладим и целуем. Света уже совсем не смотрелась в зеркало, она только болезненно чувствовала, как это возмутительное нечто, вывалилось из рамы, ласковое и бесстыдное, оставило её одну в тесном коридорчике, а само уже через секунду умудрилось проникнуть во все углы этой однокомнатной, безнадёжно пропахшей женскими мечтами квартиры.

Запахи «оно» учует, пощекочет и задушит… Оно. Уже просквозило между её дрожащими пальцами, успело пробраться под одеяла и под кровать… задохнуться от страсти и нежности в каждой коробочке, даже во флакончике для духов, чуть не захлебнуться, и совсем было утонуть в ароматах слёз — выпить эти слёзы из поющих и звенящих бокалов ревности. Застесняться, спрятаться под бюстгальтером, между трусиками и животом, тонким чулком и кожей, спасаясь от холода и одиночества, потом, всё-таки высвободиться, вырваться из ниток, из этой квартиры с двумя обречёнными на любовь женщинами, и с восторгом кинуться в квадратную дыру лестничного пролёта — в долгий последний поцелуй, в последнее препровождение уже расчлененного кем-то времени.

— Всё не так плохо, как мне представляется, — прошептала себе Светлана Адамовна.

Она в смущении присела на табуретку, медленно расстегнула замки на сапогах, сопя, стянула сапоги с ног, затем пошарила справа над головой, нашла и щёлкнула нужным выключателем и, наконец, покосилась на зеркало: в зеркале отразилась кухня, там закипел чайник и затуманил паром стекло. Она оглянулась. Оконное стекло в кухне было прозрачно. Робкие, нежные цвета, которыми весь день зимнее солнце подкрашивало небо, давно пропали — стекло было прозрачно-сизым, даже серым.

Зачем она сидит в коридоре, поставив локти на сильно сжатые колени, между двумя мистификациями, ещё более напряженная, чем её отчаянье в минувшую бессонную ночь?

Светлана Адамовна ощутила нелепое желание пасть перед зеркалом на колени. Ладонью правой руки Света заслонилась от зеркального наваждения и ускользнула в ванную комнату, умыть лицо.

Когда Светлана Адамовна пришла на кухню, Валя уже почистила картошку и крошила её на горячую сковороду.

— Сглазили меня, что ли? С того момента, как я обнаружила Васин нож, — она не добавила: «в твоём, подруга, столе», — со мной то и дело происходят разные глупости: сейчас вот, к примеру, я не смогла увидеть себя в зеркале, в том, что висит у тебя в коридоре.

— Не сглазили. Просто такое зеркало. Летом это зеркало увозил к себе на дачу Сиверин, ну и испортил: изображение в нём стало временами пропадать.

— Ты ему сделала замечание по этому поводу?

— Да. Но в ответ он взял мою помаду и написал на зеркале: «Наваждение». Потом он сочинил сказку: будто бы какие-то мудрецы вычислили или узнали, что на свете нет ничего наиболее необъяснимого, чем желание — быть привлекательным. Потом эти мудрецы решили, что в основном это касается женщин, зеркал и некоторых чисто сказочных существ, обладающих существенными возможностями делать разные фокусы.

Действительно, в отношении зеркал — ясность всякого отражения, так же как и смысл всего привлекательного, окружены неощутимой оболочкой, в которой трепетно хранится живой человеческий опыт, и эта оболочка нежней, чем эфир. В ней есть и личный произвол того, кто смотрится в зеркала, и есть ежесекундная, сменяющая, спасительная, столь же личная непроизвольность, что иногда он смотрится, а вместо себя видит невесть что.

Потому что в отражениях нет расстояний, таких как в небе, между молнией и громом, как на земле, между берегами реки, как в человеке, между взглядом и словом. Разве в начале было слово? Слово — это всего лишь отражение глаз.