Теория прогресса
Шрифт:
«Ничего, – сонно и счастливо бормотал Вовка. – Все же не на фронте».
«Оболтус! Дался тебе этот фронт! Будто в тылу или на острове Врангеля легче».
Сердилась. Но пусть бы мама лучше сердилась! Пусть бы она задержалась на всю ночь, даже вообще пришла бы с работы только через неделю, – лишь бы они, мама и он, были сейчас в Перми!
Глотая слезы, Вовка брел вдоль низкого берега.
Карманы набиты шоколадом, рядом Белый бежит.
«Ишь, как устроился! – зло шептал Вовка. – Умею устраиваться… Сперва на «Мирном» – иждивенцем, теперь на острове…»
Будто желая остановить Вовку, не дать додумать ему что-то страшное, встала по правую руку чудовищная каменная стена, иссеченная черными слоями. Будто бросили на снег огромную стопу школьных тетрадей и сдвинули их, переложив копировальной бумагой. Ну прямо как уголь.
Понял: да это и правда уголь каменный.
Сыплется сверху. Вон сколько насыпалось – целые горы.
Но остановила Вовку не каменная стена, не угольные пласты, секущие эту стену, а палатка – самая обыкновенная брезентовая палатка, поставленная в снегу. Вид нежилой – зашнурована, поросла инеем, как белой шерстью, но настоящая! Даже укреплена растяжками, и, как антенна, торчала над палаткой деревянная палка.
– Эй! – завопил Вовка.
Холодя пальцы, расшнуровал обмерзшие петли, сопя, влез в палатку – ведь поставили ее люди! А там – никого. Только в углу – деревянный ящик. И у входа – примус, какие-то тряпки. Тут же круглый бидон, видимо с керосином, и аккуратно свернутый пуховый спальный мешок.
«А что в ящике? Неужели опять шоколад?» – испугался Вовка.
Но в ящике хранился не шоколад. В ящике хранилась полярная рация.
Корпус ее был необычен, но все было при этой необычной, будто вручную собранной рации – и наушники, и пищик, и бронзовый канатик антенны, и батареи. Тут же, обернутые куском прозрачной тонкой резины, лежали четыре коробки спичек «Авион». А значило это то, что где-то рядом должны были быть люди.
«Сейчас я отдохну немножко, – сказал Вовка вслух, – а потом отправлюсь на метеостанцию…»
«Вот я сейчас отдохну совсем немножко и пойду…» – повторил он вслух каким-то дрожащим и противным голосом, а сам уже качал поршень примуса, негнущимися пальцами зажигал спичку. Она вспыхнула, примус зашипел, пахнуло в лицо керосином, теплом – живым пахнуло. И, сдерживая опять готовые хлынуть слезы, Вовка с презрением сказал себе: «А еще хотел один в снегах провести ночь…» Теперь, добравшись до неизвестно кем поставленной палатки, Вовка не хотел прощать себе никаких, даже малейших глупостей. «Тоже мне, полярник… Колька Милевский сперва подумал бы, стоит ли обманывать маму…»
Снег…
Вечный снег…
Сын полярников, Вовка хорошо знал, как начинается зима в Арктике.
Никакого этого медленного угасания природы. Не падает листва с деревьев, нет тут никаких деревьев. Не жухнет, свертываясь в ветошь, трава, нет тут травы. Просто однажды над голой тундрой, над безлюдными островами, над мертвым проносным льдом начинает бусить мелкий дождь, низкая синевица недобро ложится по самому краю неба, а ночные заморозки напрочь стеклят ручьи, промораживая воду до самого дна. Вот тогда-то и врываются в тундру шумные ветры, несущие с собой чудовищные клубы сухого бешеного снега…
Примус шипел весело. В палатке заметно потеплело.
«Я только отдохну совсем немножко…» – повторил про себя Вовка, но рыкнул злобно Белый. Рыкнул совсем рядом, у входа в палатку. И сразу залились, взвыли в ответ чужие собачьи глотки.
«Неужели Леонтий Иванович? Неужели так быстро?»
Не веря себе, Вовка головой наружу вылез из палатки и увидел упряжку – но чужую… увидел собак – но чужих. А на чужой нарте стоял на коленях, вцепившись левой рукой в деревянный баран, бородатый, совершенно незнакомый Вовке человек.
Глава четвертая.
В БУХТЕ ПЕСЦОВОЙ
Бороду неизвестный забрал в ладонь, так что из-под рукавицы клочьями торчали черные волосы. Унимая собак, зычно рявкнул: «Гин!» Кричал на своих собак, но Белый, поджав хвост, тоже отступил за палатку.
Бородач соскочил с нарты. Малица на бородаче вытертая, но ни одной заплатки, ни одной опорины. А еще Вовку поразил малый рост бородача: при таких мощных плечах он должен был быть раза в два выше! Округлив от удивления глаза, бородач шумно выдохнул:
– Ты кто?
– А вы не от мамы?
Бородач совсем ошалел:
– Хотел бы я видеть твою маму!
– А «Мирный»? – дрогнув, спросил Вовка, все так же наполовину торча из палатки. – Разве «Мирный» не пришел?
– Хотел бы я видеть твой «Мирный»!
– Так мы же – смена! – выдохнул Вовка. – Я – Пушкарёв Вовка с буксира «Мирный»!
«Гин!» – заорал бородач. Не на Вовку, а на Белого, облаявшего рвущихся к нему ездовых псов. «Гин!» – бородач с силой вогнал остол в снег, намертво заякорил нарту. Одним движением втолкнул Вовку в палатку (с палатки осыпался мягкий иней), резво, как медведь, сам влез; ошалело уставился на раскрытый ящик с рацией, на раскинутый спальный мешок (на нем Вовка сидел), на примус, издающий какое-то совсем уже ядовитое шипение.
– Смена, говоришь?
– Смена.
– А не староват для зимовки?
Голова у бородача оказалась удивительно круглой, коротко подстриженной. Он быстро и удивленно крутил ею, глаза недоверчиво щурились. Бросил в угол рукавицы:
– Сколько тебе? Одиннадцать?
– Почти пятнадцать!
– Врешь!
– Почему?
– Сам знаешь!
– Не знаю.
– Ну, вот объясни, где буксир?
– А разве «Мирный»…
– Гин! – заорал бородач. – Это я спрашиваю!
Вовка ошеломленно молчал. Бородач давил:
– Ну, объясни, что делал на «Мирном»?
– К бабушке плыл.
– К бабушке! На Крайночной?
– Я в Игарку плыл, – совсем упал духом Вовка. – А на Крайночной плыла смена.
– Кто? – быстро спросил бородач.
– Мама, – поежился Вовка.
– Какая мама?
– Пушкарёва. Клавдия Ивановна. Метеоролог. И радист Леонтий Иванович.
– А, знаю, знаю! – притворно обрадовался бородач. – Леонтий Петрович, как же, как же не знать! Длинный такой, с усами, как у льва, и волосы ниже плеч! Такой здоровенный мужик, правда?