Тертон
Шрифт:
Стас разомкнул уста: все равно Никита не дух, а нечто другое. Гончий. Разговаривать с ним запрета не было.
— Я звонил из другого места.
— Да, — согласился Никита, с самодовольной ухмылкой озирая окрестности, — местечко тут недалеко. Но от Никиты Сапожникова так просто не уйдешь! Тут тропинок не слишком-то и много.
— Никита, — сказал Стас, чувствуя ужас от Никиты, но не желающего поддерживать этот фарс, разговор двух друзей детства. — Ты врешь, Никита. Да и не Никита ты вовсе…
— Ох, да слышали мы эту песню, Стасяныч! Ты с ума сошел, вот и все. Из-за переживаний. Бабушка и матушка одна за другой преставились как-никак. Потом ты из больнички сбежал, квартиру поджег и в горы сбежал. Только я с тобой по старой памяти по-человечески разговариваю. Санитары и менты цацкаться не будут…
— Ты на чем приехал? — прервал его Стас.
— На своем джипе, — сразу ответил Никита.
— Где он?
— У подножия этой возвышенности.
— А другую машины ты видел? У подножия? Фургон?
Никита развел руками, по-прежнему стоя на одном колене.
— Там только твоя тачка стоит. «Тойота».
Как? Стас чуть было не вскочил, чтобы посмотреть. Ох, и ладно брешет Никита! По его версии Стас свихнулся, натворил дел и свалил на своей машине сюда, в горы. И не было Майи, Дары, старушки-тауханки и всех Изгоев…
«Я хочу знать правду! — мысленно вскричал Стас. — Мне надоело это вранье! Если я сошел с ума, самому мне этого не понять… не разгадать, что мерещится, а что существует на самом деле… Я хочу увидеть Серый мир!»
Захлестнул страх перед Серым миром — тот самый страх, что мешал ему отдергивать Завесу. Но Стас привычно трансформировал страх в Ветер жизни. Любая эмоция — всего лишь энергия в нашем теле. А энергия не бывает злой или хорошей, она просто течет. Это мы, люди, навешиваем на нее ярлыки и называем гневом, страхом, любовью или счастьем.
Завеса пала. И Стас увидел настоящего Никиту — существо, притворяющееся другом. Оно не было ни вязаным монстром, ни големом из мусора. На нем были яркие доспехи, сложенные из чешуек с человеческими глазами, совсем как во сне. Лицо высохшее, обтянутое пергаментной кожей, как у мумии, с черными дырами глазных орбит, оскаленными зубами, трещиной вместо носа. В глубине орбит горели желтые огни. Это черепоподобное лицо накрывала тончайшая серебряная сетка — наподобие вуали. Из-за ворота торчали шевелящиеся нити «мицелия», прежде виденного Стасом в Серебряной Пойме. Одна рука «Никиты», лежащая на колене, была механической, из того же серебристого металла.
Найда вышла из-за валунов — монстр, даже отдаленно не похожий на собаку. Мохнатый как медведь, морда узкая, клыкастая, чешуйчатая, похожая на крокодилью. Глаза с вертикальными зрачками желтые и лютые. Вокруг морды топорщились щупальца, тонкие и розовато-склизские.
«Когда я вижу их истинный облик, они об этом тоже знают!»
«Никита» медленно поднялся с колена, не спуская со Стаса желтого немигающего взора, ощерился жутко. «Найда» заклокотала.
— Глазастый! — прошипел «Никита». — Научился-таки видеть нас, да? Ну и как тебе Гончий Серых со своим зверем?
— Научился, — сказал Стас.
— Зачем тебе этот вечный кошмар? — Голос «Никиты» изменился, стал змеиным, шипящим, наполненным лютой ненавистью. — Жил бы в блаженном неведении. Миллиарды людей ведь так живут! В чистеньких квартирках живут и не хотят думать, что под ними канализация с мертвецами, кладбища, катакомбы и древние погребения! Что воздух и воды сами травите и медленно все умираете! Не хотите думать, от безобразного отворачиваетесь, чистоплюи! Давно ли из грязных пещер выбрались? Почему же ты не такой?
— Я такой же, — сказал Стас. — Но — не повезло. Вот, стал тертоном. Или наоборот — повезло. Теперь хочу видеть мир таким, каков он есть на самом деле.
Странное дело: сейчас, когда «Никита» показал свой истинный облик — пусть и не по своему желанию, — разговаривать с ним стало куда проще, чем в прежние времена. Раньше Никита всегда ухитрялся как-то очень тонко подавлять Стаса, демонстрируя альфасамцовость и насмехаясь, заставлять чувствовать вину — из-за того, что Стас с матерью и бабушкой не живет, что не женится и деток не плодит, что многочисленных связей не имеет. Сейчас чудовищный «Никита» не щурился, нечем было, не насмешничал и ни на что не намекал.
Сейчас злое было злым, а доброе добрым, а не перемешанным, как в людском мире, отчего и все страдания у людей.
Речь Стаса произвела на слушателя впечатление. «Никита» клацнул зубами и отшатнулся. Зато «Найда» приблизилась с оскаленными крокодильими зубами. Стас испытал ужасное желание вскочить и дать деру — но не смог бы этого проделать при всем желании и всех новых навыках: до того онемели ноги.
«Никита» задрал мумифицированную морду, глядя куда-то за Стаса. Там была стена, косо выпирающая из скалы, — обломок старых руин. Стас что-то ощутил, обернулся и успел разглядеть, как на наклонной стене проступает черный силуэт — икона Серых. «Никита» склонился, зашептал на неведомом языке — он будто читал молитвы. «Найда» отступила.
Завершив молитву, «Никита» сказал:
— У тебя есть шанс… Забыть все! Просто скажи, что хочешь забыть — и забудешь. Вернешься в старую спокойную и понятную жизнь… Все это будет страшным сном.
— А друг детства Никитос снова станет собой?
— Да.
— А моя мама и бабушка воскреснут? Их ведь доконали!
«Никита» оскалился и промолчал.
Стас вздохнул:
— Если в тебе есть память настоящего Никиты, то ты должен помнить, что дружба детства часто исчезает. Уходит туда же, куда уходят все дети и детские мечты. В небытие. И нет больше моего друга Никиты — ни ребенка, ни взрослого. Осталось только мерзкое чудовище вроде тебя. Урод, на которого и смотреть-то не хочется… Но я буду смотреть, я не убегу от правды, будь она хоть какой противной или ужасной. Скажи это своему черному богу.
И он дернул подбородком назад, в сторону «иконы». Изрекая этот спич, родившийся совершенно спонтанно, он достал из-под рубахи амулет — тот успел знатно нагреться на груди. Ганлин у правого бедра тоже нагрелся, испускал ощутимое тепло. Эти два артефакта притягивало друг к другу, и Стас, недолго думая, вставил крохотный барабанчик с письменами амулета в отверстие в ганлине. Амулет вошел в отверстие, как ключ в замок. Щелкнуло.
— Возьми его, Найда! — проревел «Никита».
Чудовище прыгнуло на Стаса, но тот подул в ганлин — интуиция подсказывала, что следует сделать именно это. Звук получился иным, не приглушенным и заунывным, а чистым и яростным, насыщенным неистовой силой.