Шрифт:
Татьяна Лапина
Тетрадь для сна
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предыстория
Из дневника той весны
Сон
Анна
Жизнь отдельно
Послесловие
Эпилог
Между поэзией и прозой
нет непреодолимой китайской стены!
Елена Скульская,
"Послание к N"
Я сказал: кто-то выдумал середину.
Из дневника А.,
начинающего писателя.
Спать - и никаких звонков.
Только в звоне облаков,
В мышьем писке фонаря
День, как видно, прожит зря.
Только ненависть твою
В нежном звуке узнаю.
Умереть - немой приказ.
Звезды косятся на нас.
Эти сплетни в мире звезд,
В бесконечность хрупкий мост,
Неразгаданное - спать.
Запрокинуться в тетрадь.
– ---------------------------------------------------------------------
6 октября. У людей все как у людей - дневник как дневник, повесть как повесть. У меня не получается ни того, ни другого: они стали одним.
Гнездо для сна и есть моя тетрадь. Что имел в виду Рильке? Жизнь ничего не хочет сказать мне об этом. Я попробую сама.
К сожалению, пространство сна больше - и намного - чем пространство тетради. Но оставим условности. В этой тетради - мой совместный с тобой сон, тот самый, на который не нужно спрашивать разрешения.
Живут - как люди, пишут - тоже как люди, а ты - пишешь не так. А живешь - как? Никто этого не знает. Ты живешь - там. В текстах, которые пишешь. Можешь себе представить, как давно я с тобой встретилась?
Вот сразу у меня выговорилось "ты". Хотя в жизни было по-другому. Вот цена моему воспитанию.
Но еще о текстах. Их, по общему мнению, невозможно понять. На мое "я все понимаю" - удивленные взгляды. Просто у них - слова, а у тебя - текст, подтекст, контекст... Недосказанность. Которую я - т а к вижу! Я попробую во сне - договорить твои недосказанности, если только сама не начну говорить, как ты.
И еще одно, я бы это назвала - магнетизм. Было во всех, даже на первой полосе. С этим и жила год. Наверное, уже тогда шла война. Ты приехал сюда от войны. Но жизнь движется по своим законам - я рада, что приехал, пусть даже и... говорить стыдно. Для меня ведь на твоем Кавказе нет разных стран. Я ничего не понимаю в политике - как героиня другого романа. И сама не зная почему - всегда любила эту страну.
Так мы встретились. И еще, кажется, год-полтора не встречались. Потом глаза в глаза. Я зашла в редакцию "Эмки", за чем, не помню. Впечатление то же, что и от текстов, но я испугалась. Еще и не зная, кто ты такой. "Этот Может меня приручить" - а я и так слишком легко приручаюсь, я - вечно бездомная собака и меняю хозяев каждый год. Говорили о темах газетных публикаций. Не помню, что. Ты тогда написал на бумажке свое имя, редакционный телефон - и все с таким видом, словно назначаешь свидание. Возможно, мне показалось. Но это был - удар в спину, и я закрыла дверь с твердым решением: не вспоминать, не ходить, не звонить. Но сказать успела: "Так вот вы какой! А я думала, что вы старик с длинной седой бородой."
Итак, встреча в редакции, честно забытая на два года. Не самых плохих, между прочим. Не помню, с какого дня литература стала догонять меня, требовать своего.
В промежутке - Онегин, именуемый для краткости Женей, из далеких ближайший, с трудовыми перекурами и малопонятным тартуским альманахом. Я работала тогда в редакции "Дня", а он был там же корреспондентом, подписывался псевдонимом Мустафа Абдуллаев. Его так и звали все - Мустафой. А выглядел он вполне русским, нисколько не восточным. Весь тартуский блеск, да и грязь тоже, прошли мимо меня, и теперь я в детском увлеченье наверстывала упущенное. Ведь из нас, питерских, я оставалась здесь одна.
Предыстория
Я не знал себя, когда жил еще прежней
жизнью.
Из дневника А.
Митя К. был давним приятелем Коти и жил теперь в Тарту с женой, работавшей с архивом Юрмиха. Все они - и Котя, и Митя, и Женька - было время, обретались вместе на Пяльсони. Митя иногда наезжал в Таллинн по своим книжно-торговым делам и всегда у нас останавливался, а вот Женька не бывал никогда. Котя вообще мало кого допускал до дома. Зная его изощренную избирательность, я и не спрашивала, почему. Митя мне был симпатичен, кажется, взаимно; было в нем что-то родное, московское, интеллигентское...
Как-то в марте, болтая с ним и готовя ужин, я между прочим поинтересовалась Женькиным пристанищем в Таллинне.
– Знаешь, в "Эмке" есть такой корреспондент - А.? Вот у него Женька и живет в Таллинне.
– Знаю...
– тогда я невольно переселила - почему-то не Женьку в Таллинн - А. в Тарту. Ну, живет и живет. Но почувствовала к А. что-то родственное - заодно с Женькой.
К которому влек непонятный, безотчетный интерес. Понятный в той части, что напоминала о Питере. Мы очень мало говорили. Больше читали. Сначала я его стихи, из которых три переписала, потом и он - мои. Потом в ход пошел альманах. А после и бутерброды. Это был камень преткновения. Моя забота прельщает. А Женька, признаться, вызывал желание позаботиться: у него был такой же, как у Коти в начале нашего знакомства, неприкаянный вид.
Из дневника той весны.
21 мая. Сегодня Мустафа явился страшно голодный и без денег. Приготовила ему бутерброды - из завалявшегося кусочка колбасы и того, что не доели цветоделители. Еще было варенье, принесенное в качестве взятки автором "Рыбацких историй".
Женька, глядя на все это:
– Как здорово!.. Как будто день рождения!
Было приятно видеть его радость (не еде, а заботе). Вот чем я их беру. Что-то здесь не так... Потом нам ужасно влетело от Майи - за себя и цветоделителей. Она так обиделась, что даже не захотела взять деньги за колбасу.
А мне хочется что-то написать. Есть читатель!
23 мая. Мустафа по-прежнему остается главным героем. В наших отношениях появилось тепло. Из-за нескольких бутербродов! Сидели сегодня в баре с Котей - он
подошел, погладил по плечу каким-то очень интимным жестом, сообщил, что заплатили маленький гонорар. Ему было все равно.
"Ну, может быть, не вы (весь) нужны, а ваша рука, улыбка, привет, просто - взгляд. Это страшно держит на поверхности жизни" (МЦ, Письма к Штейгеру).