Тигроловы
Шрифт:
Павел между тем выковырнул из-под снега эмалированный чайник без ручки, миску, керосиновую лампу и простреленное жаканами цинковое ведро. Занеся свои находки в избушку и осмотревшись в ней, понял, почему гневно ругался Савелий: в зимовье был такой беспорядок, как будто здесь побывали погромщики. Мешочки с продуктами, некогда висевшие под потолком, теперь валялись, изгрызенные мышами, на полу; тут же скомканные заплесневевшие байковые одеяла, телогрейка, латунные гильзы, пыжи, посуда, клочья изюбриной шерсти, огрызки свечей, таблетки — все это изгажено мышами и перемешано с мукой и сахаром. Там, где были нары, виднелись только две поперечные перекладины с одной единственной плахой, оставшейся только потому, что была она накрепко прибита к стене большими гвоздями. Значит, перенесли охотники в палатку не только печь, но и плахи от нар, а заодно и сухую смолистую растопку прихватили, приготовленную пасечником по таежному обычаю для доброго проходящего люда. Нет, не рассчитывал Дубов на таких бессовестных людей, заботливо оставляя в зимовье сухую растопку и съестные припасы. И вот явились они, поправ, испоганив святой охотничий обычай.
— Ну как, Павлуха, налюбовался? — с горькой усмешкой спросил Савелий. — Слава богу, по свету пришли, дотемна, хоть успеем в маломальский вид зимовье привести. Давай-ко беги, смолье добывай да дровишек, а я тут печку установлю. Надо быстрей тепло в зимовье загнать, а то Николай без движения застудится.
Но не скоро удалось загнать в избушку тепло; вместо тепла вначале нагнали дыму — не продохнуть! Насквозь изъеденная ржавчиной печь долго не могла по-настоящему разгореться: дым упорно не желал уходить в трубу, а струился сквозь множество щелей, и лишь после того, как залатали самые большие дыры жестянками, вырезанными из консервных банок, печь наконец разгорелась и заполыхала жаром.
Покончив с печью, тотчас же разбросали в палаточном каркасе нары, плахи перетаскали в зимовье, и, пока Савелий прибивал их на прежнее место, Павел нарубил дров. Порядок наводили в избушке уже при свечке. Все сопревшее, изъеденное мышами пришлось выбросить, только телогрейка оказалась еще на что-то пригодной. Ужинали поздно — уставшие, угнетенные событиями минувшего дня, о дне будущем не проронили ни слова. И, лишь укладываясь спать, Савелий, сокрушенно вздохнув, высказал вслух то, что не давало ему покоя:
— Это ведь пантовщики были, на солонец сюда прилетали. Три ящика соли — мясо, видно, солили. Настреляли изюбров, тут же кишками да кровью все испоганили. У этих волков повадка такая, сколь раз видал: где убьют на солонце, тут же прямо и разделывают, а то и кострище разведут, соляркой зальют. Зверь потом на этот солонец два-три года боится подойти. Верняком и этот, дедов солонец, загубили.
Проснувшись за полночь, чтобы подбросить в прогоревшую печь дров, Павел не слухом, а всем своим телом почувствовал перемену погоды. Не доверяя ощущению своему, он, включив фонарик, приоткрыл дверь. Желтый пучок света бессильно увяз в белой стене снегопада. Отвязав собак, Павел впустил их в избушку.
— Что там, Павлуха, тигра шастает? — сонно приподнял лохматую голову Савелий. — Правильно сделал: собачек беречь надо, без них нам делать нечего в тайге. Тигра сейчас обозленная, уташшит собак из-под самого порога...
Павел хотел сказать о том, что не тигра шастает, а снегопад большой идет, и что если он будет продолжаться до утра, то выбраться из тайги станет намного трудней, но удержался, не сказал — зачем тревожить человека преждевременно? Может, и утихнет снегопад к утру.
Но снегопад к утру не утих, не утихал он и весь день; о том, чтобы куда-то идти в такое ненастье, не могло быть и речи: крупные, как раздерганная вата, снежинки валили так густо, что даже стоящий в двадцати шагах от избушки огромный, с обломанной вершиной тополь виднелся смутно и зыбко.
Bечером Савелий попытался уговорить Николая наложить на ногу лубок и крепко забинтовать ее — нога на месте ушиба сильно припухла и покраснела, но Николай категорически отказался:
— Ты мне такой лубок наложишь, что придется потом ногу мою вторично ломать. Уж лучше я доверюсь твоему костоправу Дубову.
— К нему выбраться надо, — обиженно сказал Савелий. — Снегу выше колен насыпало, а к завтрему до самой развилки подвалит... — Он заискивающе посмотрел на Калугина. — Придется нам с Павлухой, как снег уляжется, до самой пасеки траншею проминать, а потом уж и тебя вытаскивать. — И, вздохнув, торопливо перевел разговор на другую тему: — Как там Евтейко с Юдовым? В такую непогодь у нодьи весь мокрый будешь, рази токо навес из жердей построить догадаются. — Савелий говорил умышленно громко, вопросительно поглядывая на Павла, желал, наверно, чтобы тот поддержал разговор, но Павел разговора не поддерживал — сидел перед свечкой, чинил рукавицу и делал вид, что поглощен работой. Ужинали в напряженном молчании. Сразу после ужина, погасив свечку, улеглись спать. В темноте молчание уже не казалось напряженным, а было естественным. Пламя в печке горело неохотно, но это было и к лучшему — экономились дрова, а тепла в избушке хватало с избытком — старое зимовье рублено было на совесть. Сквозь мелкие дыры в печке пробивались бесчисленные пучки света, и было в зимовье достаточно светло от них.
А за бревенчатой стеной все не смолкал тихий, монотонный шорох снегопада, и, улавливая его, Павел представил себе тускло горящую в снежной темени нодью, согбенную, присыпанную снегом фигуру человека. Невольно поежился. «Как там Евтей Макарович с Юдовым от снегопада защищаются? Целлофан мой у них остался, можно его приспособить на навес, сверху снегом придавить — вот и крыша. Неужели не догадаются? Впрочем, если мы с Савелием догадались, то Евтей и подавно». С этой успокаивающей мыслью Павел и уснул.
Евтей Лошкарев сидел перед нодьей в маленьком балагане, сделанном из жердей и обтянутом целлофановой пленкой, на верху которой слоем лежали пихтовые ветки и снег. В балагане было сравнительно тепло и даже уютно, правда, два часа тому назад все было иначе. Пока Евтей строил около балагана и разжигал последнюю новую нодью, пока она разгоралась да пока он тушил остатки старой нодьи, складывая головни около сруба на случай, если они потребуются потом, одежда его промокла. Евтей продрог и был раздражен. Но скоро бревна разгорелись, он высушил на себе одежду, напился кипятку, заваренного березовой чагой, и сидел, настороженно поглядывая на освещенный спокойным пламенем сруб и дальше за него в черно-белую рябь снегопада. С правой руки от Евтея в боевой готовности карабин: в прошедшую ночь, когда тигрица подошла слишком близко к срубу и стала рявкать, пришлось выстрелить два раза. Сегодня днем рев тигрицы раздавался несколько раз, но издалека. Сгоряча Евтей хотел выстрелить, но вовремя сдержался: патронов оставалось всего два десятка, а ночью тигрица наверняка попытается вновь подойти к срубу. Вот тогда и нужно будет стрельнуть, да и то экономно. Неизвестно ведь, сколько ночей будет он сидеть здесь и ждать помощи. Может, придется еще швырять в зверя горящие головешки, как приходилось это делать ему лет десять тому назад. Главное — крепко не заспаться, почаще посматривать на сруб. Завтра нужно балаган пристроить прямо к стене сруба, и, пока еще силы есть, повалить оставшиеся две сушины, что стоят на краю пихтарника. Еще пару ясеней сырых необходимо срубить: сырой ясень вперемешку с сушиной хорошо и долго будет гореть. Две-три ночи продержаться еще можно — ночью караулить, а днем придремывать. Оно, конечно, тигрица и днем может прийти, однако днем легче с ней воевать, да и, чего греха таить, — не так боязно... Хотя если подумать, то самое страшное сейчас — голод. На одном кипятке, да еще по такому глубокому снегу, без лыж к тому же, далеко не пройдешь. И Юдов запропастился... Ведь уговор-то был таков, чтобы он вернулся к Евтею с продуктами, и вряд ли Савелий изменит такой уговор. Разве что, не дойдя до пасеки, все они увязались за тигром? Поймали его и так же вот мыкаются теперь с ним где-нибудь в тайге... Хорошо, если так, тогда кто-нибудь из бригады не завтра, так послезавтра все равно придет на выручку. Хуже, если Савелий отправил Юдова, как условились, а тот наткнулся на тигрицу. Теперь по такому снегу и места трагедии не найдешь... Хотя вряд ли это. Если бы тигрица убила человека, она бы теперь не острожничала, а напролом пошла бы на сруб. Нет, тут что-то другое. Скорей всего, поймали ребята второго тигра, и надобно Евтею держаться, сколько можно.
Он опять посмотрел на сруб, невесело усмехнувшись, подумал: «Тигр без еды две недели пролежит, и хоть бы что ему, а я вот сутки не поел, и брюхо уже болит, слабость во всем теле...» Старик совсем заскучал. Ведь и помереть так можно не за понюшку табаку... Но насторожился вдруг, вздрогнул: «Батюшки светы! К чему бы это?» Послышался ему сразу непонятный и враждебный звук. Ажно дрожью взялся Евтей. «На самом деле такое или от голоду померещилось?» Еще чутче прислушавшись, Евтей уверился, что звук рождается по ту сторону нодьи, за стеной огня, и исходит снизу, от земли, будто там, в десяти шагах от огня, открылся вдруг маленький вулкан, и вот, всхрапывая, кипит и булькает в тесном придушенном горле его огненная лава...