Чтение онлайн

Теперь на очереди спектакль. Мальчик кивает Неле, она подбегает к нему и принимается рассказывать: «Вот сошлись две армии перед золотой Прагой, трубы гремят, латы сверкают, и к своей армии выходит преисполненный храбрости юный король со своей английской супругой. Но для генералов императора нет ничего святого, вот они бьют в барабаны, слышите? Горе, горе всем добрым христианам».

Дети играют роль за ролью, меняют тон, голос и язык, а так как не знают ни чешского, ни французского, ни латыни, то выдумывают на ходу восхитительную тарабарщину. Мальчик становится генералом императора, повелевает войсками, слышит рев пушек за спиной, видит, как в него целятся богемские мушкеты, слышит команду отступать, но не повинуется: кто отступает, тот не побеждает! Он движется вперед, опасность велика, но с ним удача, мушкетеры отступают под натиском его храброго полка, звучат победные фанфары, он слышит их яснее льющего в лесу дождя, и вот он уже в золотом тронном зале императора. Его величество благодушно глядит на него, восседая на троне, и мягкой рукой возлагает на него орденскую ленту: «Сегодня вы спасли мое королевство, генералиссимус!» Он видит лица великих людей империи, наклоняет голову, и они почтительно кланяются. Тут к нему подходит благородная дама: «Позвольте молвить слово, исполните мою просьбу». И он спокойно отвечает: «В чем бы она ни заключилась, и пусть она стоит мне жизни, я исполню ее, ведь я люблю вас». «Я знаю, благородный господин, — отвечает она, — но забудьте о любви. Слушайте же. Я желаю, чтобы вы…»

Что-то бьет его по голове; искры летят, ноги подгибаются, мальчик не сразу понимает: это Пирмин чем-то кинул в него. Он ощупывает голову, наклоняется, вот он, камень. Не в первый раз его впечатляет меткость Пирмина.

— Ах вы крысы, — говорит Пирмин. — Бездари. Думаете, кто-то захочет на это смотреть? Думаете, кому-то охота глазеть, как сопляки играются? Вы для своего удовольствия это делаете? Тогда возвращайтесь к мамочке и папочке, ежели их еще не всех пожгли. Или для зрителей? Тогда работайте! История паршивая, играете паршиво — быстрее надо, больше чувства, больше шуток, всего больше! Репетировать надо!

— На голову его посмотри! — кричит Неле. — Кровь же идет!

— Мало идет. Кто своего дела не знает, пусть весь кровью истечет!

— Скотина! — кричит Неле.

Пирмин задумчиво поднимает еще один камень.

Неле пригибается.

— Мы начнем сначала, — говорит мальчик.

— Сегодня больше не хочу, — говорит Пирмин.

— Еще только разок, — говорит мальчик. — А? Еще один раз!

— Не хочу больше, замолкни, — говорит Пирмин.

И они садятся рядом с ним. Костер почти догорел, еле тлеет. Перед глазами мальчика возникает картина, и он не знает, вспоминает он реальность или сон: ночь, шум в подлеске, гул и треск, и хруст со всех сторон, огромное животное с головой осла, с широко распахнутыми глазами, крик, какого он раньше не слыхал, поток горячей крови. Он трясет головой, гонит воспоминание, нащупывает руку Неле. Она сжимает его пальцы.

Пирмин хихикает. Мальчик не в первый раз задается вопросом, не читает ли тот его мысли. Это не так уж трудно, Клаус рассказывал, нужно только знать правильные заговоры.

Вообще Пирмин неплохой человек. По крайней мере, не совсем плохой, не такой скверный до мозга костей, как кажется на первый взгляд. Иногда в нем чувствуется что-то мягкое, податливость, которая могла бы обратиться добротой, если бы он не жил тяжелой жизнью странствующего люда. Он слишком стар, чтобы перебираться с места на место под дождем и спать под деревьями, но ему не повезло, он упустил все шансы на постоянный кусок хлеба и крышу над головой, и теперь нового случая уже не будет. Либо через несколько лет у него так разболятся колени, что он больше не сможет кочевать, и придется ему оставаться в первой попавшейся деревне, если какой-нибудь крестьянин из жалости согласится взять его в батраки, что вряд ли, никто со странствующим людом связываться не хочет, это к несчастью и к плохой погоде, и соседи будут злословить. Либо ему придется просить милостыню перед воротами Нюрнберга, Аугсбурга или Мюнхена, внутрь города нищих не пускают. Несчастным бросают еду, но на всех никогда не хватает, подачки достаются тем, кто сильнее. Там, значит, Пирмин умрет с голода.

А может быть, до этого дело не дойдет. Оступится где-нибудь по дороге: влажные корни — штука опасная, на мокром дереве попробуй не поскользнись, или полезет в гору — и камень под ногой пошатнется. И будет он лежать со сломанной ногой на обочине, и прохожие будут с отвращением обходить его, валяющегося в грязи, стороной, ведь что им делать — на себе его тащить? Греть и кормить, и лечить, как родного брата? Такое только в житиях святых случается, не в жизни.

Из того, что может случиться с Пирмином, что было бы для него лучше всего? Чтобы у него остановилось сердце. Чтобы он почувствовал вдруг укол в груди, почувствовал резь в кишках во время выступления на какой-нибудь рыночной площади: вот он поднимает глаза к мячам, мгновение ярчайшей боли — и все позади.

Он мог бы сам об этом позаботиться. Это дело нехитрое. Странствующий люд часто так делает, многие знают грибы, мягко и без боли усыпляющие навсегда. Но Пирмин признался им как-то в момент слабости, что не решается. Заповедь жестока: кто убьет себя, избегнет невзгод этой жизни, но ценой вечной муки в следующей. А вечно — это не просто очень долго. Самое долгое время, которое ты только можешь себе представить: будь то хоть в тысячу раз больше лет, чем нужно воробью, чтобы клювом сточить гору Броккен, это лишь самая малая толика самой малой толики вечности. И хоть вечность тянется и тянется, к ужасу ада не привыкаешь, не привыкаешь к одиночеству, не привыкаешь к боли. Так оно устроено. Так что разве можно обижаться на Пирмина за то, что он такой, как есть?

А ведь все могло бы быть иначе. Он знавал и хорошие времена, когда-то у него было будущее. Однажды Пирмин был в Лондоне, и всякий раз, как напьется крепкого пива, начинает об этом говорить. Рассказывает о Темзе, широкой и блещущей при свете луны, о пивных, о многолюдных улицах, о городе до того огромном, что можно день, и два, и три по нему идти, и все еще не пройдешь его насквозь! И всюду театры. Языка он не знал, но грация актеров и истина, читающаяся в их лицах, тронули его тогда так, как ничто и никогда после.

Он был молод. Среди многих других артистов он прибыл в Лондон в свите юного курпринца Фридриха. Тот отправился в Англию, чтобы жениться на принцессе Елизавете, а так как англичане ценят артистов, то Фридрих привез с собой всех, кем могла похвастаться его родина: чревовещателей, огнеглотателей, метеористов, кукловодов, борцов, рукоходцев, горбунов, живописных уродов — и Пирмина тоже. На третий день праздников Пирмин в доме некоего Бэкона жонглировал своими мячами. Столы были покрыты цветочными лепестками, хозяин дома с умной недоброй усмешкой стоял у входа в зал.

— Так и вижу их, — говорит Пирмин. — Чопорная принцесса, растерянный жених. Надо его найти!

— Кого?

— Его! Говорят, он кочует из страны в страну, объедает протестантских аристократов. Говорят, он все еще пытается изображать из себя короля. Говорят, он таскает за собой что-то вроде свиты. А есть ли у него в свите шут? Может быть, старый придворный шут — это как раз то, что нужно безземельному королю.

Пирмин это не в первый раз говорит. Это тоже от крепкого пива: повторяет одно и то же и немало не смущается этим. Но сейчас, у костра, он молча жует последний кусок вяленого мяса, а дети сидят голодные рядом и прислушиваются к звукам леса. Они держатся за руки и пытаются думать о чем-нибудь таком, что может отвлечь от голода.

Если достаточно упражняться, это получается неплохо. Кто по-настоящему знает голод, знает, и как придушить его на некоторое время. Надо изгнать из себя всякое представление о съедобном, сжать кулаки, взять себя в руки, не допускать мыслей о еде. Вместо этого можно думать о жонглировании — упражняться полезно даже мысленно. Или можно представить себе, как идешь по канату, невероятно высоко, над вершинами и облаками. Мальчик мигает, не отводя глаз от догорающего костра. От голода становишься легче. Глядя на красные искры, он представляет себе, что видит под собой яркий день, что его слепит солнце.