Тирмен
Шрифт:
– Сидим, не дергаемся, не моргаем. Смотрим в офтальмоскоп. Ну, донышко у нас не ахти… астигматизм легкий, пустяки… сосудики так себе…
К концу осмотра очень хотелось застрелиться. Но доктор не позволил: усадил на стул, взгромоздил пациенту на нос здоровенную оправу и велел читать таблицу (строку внизу, над красной чертой), пока он меняет в оправе линзы.
– Не вижу. Не вижу. Ага… М, К, И, Б…
– А так?
– …Н, Ш…
– А если так?
– Не вижу… Нет, вижу: Ы…
– Запишите, Аллочка: левый – минус восемь, правый – минус восемь с половиной.
Цифры мало что говорили Даньке. Хотя если у мамы минус пять…
Он постарался запомнить диагноз: на всякий случай.
– Вы, молодой человек, преступно небрежны к своему зрению. Вам давным-давно пора менять очки.
– А… а вылечить это можно?
Доктор, усталый мужчина средних лет, смотрел на пациента с удивлением.
– Вылечить? Ну, допустим, склеропластика, лазерная коагуляция, кератотомия… Прошу меня извинить, Даниил Романович, у меня сейчас нет времени на подробные консультации. Знаете что? Зайдите ко мне послезавтра. Клиника Гиршмана, второй этаж, одиннадцатый кабинет. С двух до шести. Я вам на визитке напишу, с обратной стороны.
Окулист склонился над столом.
– Вот, возьмите. Можете идти. Карточка остается у меня.
– Спасибо. До свиданья…
– До свиданья. Следующий! Проходите, садитесь. Закройте левый глаз. Читайте эту строку…
В коридоре народу оказалось заметно меньше, чем раньше. Знакомый очкарик, который стеснялся ходить без трусов, стоял у выхода на лестницу, воюя с непослушной «змейкой» на куртке. Он без интереса взглянул на Даньку, на его старомодные женские очки – сам очкарик щеголял тоненькой оправой с круглыми «совиными» линзами – и спросил:
– Тебе что окулист сказал?
– Этот… астигматизм. Левый глаз – минус восемь, правый – минус восемь с половиной.
– «Белый билет»! – уверенно заявил очкарик, откинув челку со лба. Над правой бровью у него был застарелый зигзагообразный шрам. – Без вариантов. У меня минус семь на оба, и то хватает. Иди, обрадуй предков…
Он искренне хотел подбодрить Даньку. Очкарику в голову не могло прийти, что его близорукий собеседник желал идти в армию. Небось привык к своим «минус семи», сжился и не испытывал особых сожалений. Даже кое-какие выгоды извлекал.
К примеру, «белый билет».
На душе было мерзко. Очень хотелось двинуть ни в чем не повинного очкарика в ухо – чтоб катился вниз по ступенькам, теряя очки, бестолково размахивая руками в тщетных попытках уцепиться за перила. Вместо этого Данька молча обошел доброжелателя – синие трусы в горошек! – и сбежал по лестнице на первый этаж.
8
– Чего, Леонидыч? Щас догнать или по темноте встретить? – бодро поинтересовался амбал Вовик, глядя туда же, куда и старик: в сторону главного входа.
Вальяжный господин Пэн сейчас, вероятно, шел по Сумской.
– Перетрем, побазарим, в натуре! – в тон ему продолжил пес-боксер Тимур.
Бравые «хомячки» с удовлетворением переглянулись. Наконец-то дело нашлось.
В натуре!
Старик мысленно представил себе невозможную ситуацию. По темноте, да еще с этой сладкой парочкой… Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом! Макабр!..
– Отставить, пехота! – качнул он шапкой-«пирожком»
– Так ведь наезжал, блин! – дуэтом, в два голоса.
– Ему можно.
Отозвались не сразу: переваривали, видать. Наконец Тимур, как более умный, радостно гыкнул:
– Просек, батя. Гадом буду, просек! То-то гляжу, похожи вы. Сын, выходит?
Отвечать старик не стал. Все мы чьи-то дети! Сын… А ведь Пэну, Петру Кондратьеву-младшему, любимому внуку, тридцать с хвостиком! Или это он, Кондратьев-старший, на свои годы не выглядит? Конечно, восемьдесят четыре – не возраст для тирмена…
В детстве внука закармливали иностранными языками. Английский шел лучше прочих, и шкодник Петя быстро переименовал себя в Питера Пэна. Дед, grandfather, стал просто «GF». Почти как Кеннеди.
Петр Леонидович поставил себе на заметку: обязательно выяснить, что у Пэна с желудком.
Язва! Вот незадача!..
– Insignificance! – повторил он вслух. – Шамбалу ему, понимаешь, подавай!..
– Шамбалу ему, понимаешь, подавай! Шамбалу-мамбалу! План выполнять надо, разнарядку выполнять, дорогу стратегическую строить, а ему Шамбал-бамбал нужен!
Трудно сказать, вправду ли гневался секретарь райкома товарищ Кадыркулов или просто валял дурака перед гостем, норов демонстрировал. Скорее, второе. Петр успел насмотреться на местных баев-начальничков. Прежде чем о деле поговорить, шуметь начинают, молнии метать. Был бы повод.
А чем не повод Шамбала-мамбала?
Начальственный гнев выглядел, впрочем, вполне убедительно. И голос подходящий, и вид. Капли пота на бритой голове, ворот белой рубашки расстегнут, шея пунцовая. Или это от жары? За открытыми окнами кабинета плюс тридцать, а товарищ Кадыркулов не из тех, кто посты соблюдает.
– Кутасов ему давай, коней давай! Где возьму? Как отчитаюсь? Сколько хороший кутас стоит, знаешь, да?
Суть вопроса Кондратьев ухватил. Перед ним в начальственном кабинете побывал местный учитель, краевед-энтузиаст, прося средств на небольшую этнографическую экспедицию к отрогам Заалайских гор. Шамбалу упомянул совершенно случайно, в качестве дополнительного аргумента. И вот нате-здрасьте…
– План горит! Второй год пятилетки, понимаешь, а ему – Шамбала!
Петр прикинул, стоит ли слушать дальше, и решил: хватит. Лично мы в Шамбалу не просимся и кутасов не требуем. Мы прибыли в райцентр именно в связи с упомянутой пятилеткой – Третьей Сталинской. Нам запросы краеведов до лампочки Ильича.
Он уже собрался вставить в начальственный монолог свои пять копеек, когда товарищ Кадыркулов внезапно развернулся и без всякого перехода раскинул короткие крепкие руки:
– Ой! Товарищ Кондратьев, да? Кимди коруп туран! Сизди кездешпег енибизге кон болду! Как доехал?