Чтение онлайн

От скалы-головы отделилась темная фигура – свет бил человеку в спину. Споро, по-тараканьи, кинулась наискось по склону, отбрасывая на камни излом черной тени.

– Мой! Попался! – Депутат вскочил, лихо и бестолково саданул очередью от бедра.

Разумеется, промазал.

– Насмотрелся? – На плечо легла рука дяди Пети. – Хватит для начала. Пошли наверх.

За их спинами депутат азартно расстреливал второй магазин.

Дверь уже закрывалась, когда до Даньки долетел восторженный крик:

– Есть! Я его завалил! Завалил!..

– А вы правду сказали маме? – спросил Данька, подставляя стакан под носик заварничка.

– Ты о чем?

– О зрении. Вы сказали, у вас так же было… Это правда?

– Нет, неправда. Соврал я. – Тирщик пригладил седой «ежик» и добавил: – Говорю ж, любит она тебя. Я-то на войну ушел…

Похоже, бегство желто-золотого кролика послужило своеобразным сигналом неведомым силам «плюс первого». Или вестником их доброй воли – это кому как больше нравится.

Даньке нравилось по-всякому. Потому что буран улегся в считаные секунды.

Из-за хмурых снеговых туч выглянуло солнце – не робкий высверк-одиночка, а косматый великан. Мощные руки-лучи раздвинули ставни окон, еще недавно заколоченных наглухо, распахнули во всю небесную ширь. На глазах у тирмена сугробы начали стремительно оплывать, терять очертания, идти черными пятнами, подобно шкуре далматинца. Мясистые листья на деревьях засверкали бриллиантами самой чистой воды. Снег сделался пористым, ноздреватым, в сплошном покрове возникли первые проталины.

Под ногами зажурчал ручеек.

Земля, еще недавно промерзшая насквозь, до стального звона, превращалась в жирную грязь. Весенние месяцы спрессовались не в дни – в минуты, словно в сказке про двенадцать братьев-месяцев и бедную, но честную и трудолюбивую сиротку. Ты катись, катись, колечко…

Он вспомнил любимую Леркину песню:

«…Да, знаю я, что виноват, что у меня в груди весна!

Я попаду, наверно, в ад – за то, что у меня весна.

…Я сам не знаю, что со мной, но у меня в груди весна…»

Радостная жуть пробуждения владела лесом «плюс первого».

Четвертую мишень не пришлось долго искать. Серебряный пятак вспыхнул на солнце, выкатываясь на пригорок, с которого только что сошел снег. Монетка задержалась на верхушке, словно красуясь перед зрителем. Ты катись, катись, колечко, на весеннее крылечко… Даньке вдруг показалось, что это и не пятак вовсе, а старый, еще советский гривенник, с дырочкой для шнурка.

Цель, чудесным образом не пачкаясь, слетела с пригорка, на миг исчезла в ложбинке, перепрыгнула через ручей и покатилась дальше. К перестуку назойливых барабанчиков добавилось звяканье загадочного инструмента. Наверное, звенела беглянка-монетка.

Снова придется стрелять с колена – слишком низкая мишень.

«Что, тирмен, отработаем усиленный паек?»

Да, дядя Петя, отработаем. Так отработаем, что паек кое у кого в горле комом встанет. «Руки на месте, голова на плечах…»

Верно, дядя Петя. Справимся.

«Опусти ствол. Чего ты в меня целишься, ей-богу…»

Не в тебя, Петр Леонидович. В пятачок.

Он опустился на колено в жидкую грязь. Джинсы мгновенно промокли. Ну и пусть. Великая Дама, как известно, никуда не спешит. И никогда не опаздывает. Тирмен Даниил Архангельский – хороший ученик. Никуда не спешит. Никуда…

Данька снял монету с первого выстрела. Пятак со звоном улетел в чащу, сгинув в зарослях орешника. Напоминанием о зиме ударил ветер, принеся с собой жалкие остатки снега. Тощенькая, неуместная посреди весны поземка белой змеей прошуршала по кустам вслед за исчезнувшим пятаком – и растаяла без следа.

Четвертая – есть.

«Гавайка» на загорелом мужике была замечательная. Цветовой взрыв типа «пожар в джунглях» – пальмы, паруса, волны, красотки в бикини, похотливые ягуары и замысловатые псевдоацтекские узоры. Просто праздник какой-то! Впрочем, и сам мужик выглядел вполне праздно: катил через рынок на велосипеде, лениво глазел по сторонам, скалил зубы и никуда не торопился. Ни по делам, ни за покупками. Сейчас проедет через шумную толчею, свернет к морю, устроится на пляже, извлечет из сумки, притороченной к багажнику, бутылку пива…

Сразу захотелось составить загорелому мужику компанию.

Вокруг галдел и торговался народ. На прилавках, под плетенными из соломы навесами, высились горы ананасов, папайи, бананов, киви, апельсинов и клубней сладкого маниока. Солнце наискось било сквозь резные листья пальм. В его лучах, прямых и узких, как непомерно удлинившиеся световые мечи джедаев, клубились пылинки. Если б не пальмы, навесы и стены ближайших домов, солнце давно бы превратило рыночную площадь в каменную сковородку.

Дорогу велосипедисту перегородил развозчик напитков со своей тележкой. Колесо тележки попало в выбоину. Остановившись, загорелый с легким раздражением наблюдал за потугами юного мулата освободить проезд. Сам загорелый был белым, хоть кожа его и приобрела оттенок старой бронзы. Лицо оставалось в тени благодаря широкополой шляпе. Можно было различить лишь модную в этом сезоне небритость средней запущенности – «под мачо».

Глаза велосипедиста скрывали темные очки. Впрочем, при местном солнце это неудивительно. Тут почти все носили темные очки – да хоть тот же неуклюжий водовоз.