Чтение онлайн

Мальчик обиделся на дзядека. Плохо, когда тебя считают малышом!

– Баланс бывает положительным, отрицательным и этим… нулевым. В зависимости от… От соотношения составляющих. У меня мама институт в Германии закончила, потом в Волжско-Камском банке работала.

– Молодец. – Широкая ладонь погладила мальчика по черной мохнатой шапке. – А как сбить баланс, если это не рубли, а людские жизни? Непросто, но можно. У некоторых судьба еще не определилась, качается на грани. Значит, если подтолкнуть… Вся бухгалтерия у Феи Небес запутается, придется считать заново. А мир продолжит жить и умирать. Понял?

Мальчик кивнул, опустил голову и долго молчал, глядя под ноги, на твердую промерзшую землю. Утро давным-давно кончилось, но дорога до сих пор не оттаяла. А что будет ночью, если они не дойдут до Каховки?

– Значит, одних убивать, других спасать? – вздохнул он. – Чтобы не погибли все вместе?

– Да. Только не убивать и не спасать. Люди рождаются, живут и умирают, Гаврош, ничего с этим не сделаешь. Можно лишь поторопить одного и задержать другого. Как поезда на вокзале.

– Кто тебе рассказал эту сказку, дзядек? Фея Небес или Вечная Спутница?

Старик и мальчик шли по холодной степи. Ледяное белое солнце поднималось к зениту, белый иней лежал на мертвой траве, на черной вспаханной земле, скрипел под подошвами. До Новой Каховки далеко, но дзядек рядом, у него крепкая и надежная рука. Самое страшное позади.

Они дойдут!

Великая Дама, Вечная Спутница, Фея Земли смотрела им вслед.

На «плюс первом» столкнулись лбами май и июнь.

В отличие от больничного двора, здесь росло множество тополей. Они роняли гирлянды пуха, ветер подхватывал белоснежное великолепие и разносил повсюду, роняя на листья, ветви, цветы, влажную землю. Это ничуть не походило на зиму – скорее на свадьбу.

Лес кутался в пуховую фату.

Данька чихнул: особо наглая пушинка забралась в нос. Хорошо, что у него нет аллергии на пушистое безобразие! Не хватало еще стрелять с красными слезящимися глазами, непрестанно чихая…

Шестой пятачок медлил объявиться. Что-то сверкнуло поодаль, на замшелом пне, но это оказалась стекляшка, бог весть какими путями угодившая в заповедный лес Великой Дамы. Под лучами солнца стекляшка сияла звездой, упавшей с неба.

«А где-то в небе трое волхвов идут за Полярной звездой», – вспомнилось из «Амундсена». И внезапно продолжилось – глупо, нелепо, барским голосом Никиты Михалкова: «Так вперед, за цыганской звездой кочевой…»

Музыка подыграла совсем рядом, за дубовой рощицей на холме.

Дескать, ты пой, а я иду. Посмотрим, кто успеет первым.

Чья, значит, песенка будет спета.

Заставив цыган-волхвов убраться восвояси несолоно хлебавши, Данька сосредоточился. Последняя, заключительная мишень. Она где-то поблизости. В обойме еще два патрона. Должно хватить. В случае чего есть запасные обоймы. Но даст ли музыка время перезарядить?

Должна дать.

А если откажет, черт с ней, с музыкой. Шестая мишень – наша, и конец разговору.

«Отстреляешь все мишени. Без промаха», – велел дядя Петя.

Сперва он не понял, что видит и как здесь оказался этот сюрприз. На ветке дерева в десяти шагах от него висел не слипшийся комок пуха, как померещилось с первого взгляда, а кукла. Пьеро в белом балахоне с длинными рукавами. На круглой голове – лиловый берет с помпоном. Под глазом – черная слеза, уголок рта горестно изогнут. Мальвина сбежала в чужие края, Мальвина пропала…

Куклу подвесили за шею на шпагате.

Стекляшка-звезда лежала на пне как раз под Пьеро, швыряясь в куклу солнечными зайчиками. Словно желтый кролик-беглец вернулся, на обратном пути превратившись в крысу, и сейчас сидел на пеньке, подпрыгивая в нетерпении, не в силах дождаться, пока добыча сама свалится ему в зубы.

«Данила, принимай дела. Ты теперь, блин, начальник…» – шепнул ветер с интонациями амбала Вовика.

Тирмен взял пистолет обеими руками и прицелился.

Мишень-Пьеро ждал.

В конце концов, кто сказал, что все цели должны быть одинаковы?

Маяться в мае – распоследнее дело.

Домой Данька не вернулся. Постоял у магазина электроники «Хижина дяди Сэма», в метро спускаться раздумал и купил себе шаурму у приветливого араба. Домой – успеется. В таком настроении он не сумеет удержаться и оторвется на Лерке по полной программе: без причины, глупо, нелепо, но от того еще более обидно. А мечта Конана-варвара в интересном положении, не предусматривающем нервные срывы муженька. Пусть даже потом он явится с огромным букетом роз, встанет на колени, споет под окном серенаду, пугая соседей фальшивым баритоном…

Лерка простит.

Она уже привыкла прощать мужа примерно раз-два в год. Покладистого, молчаливого, заботливого, симпатичного, малопьющего, хорошо зарабатывающего мужа – предмет зависти всех Леркиных подружек и соседок от семнадцати до сорока пяти лет.

Маруся Климчак, одинокая блондинка, живущая в квартире напротив – вдова того Климчака, который сеть супермаркетов и автоматная очередь на Рымарской в упор, – однажды во всеуслышание заявила, что есть вот, значит, ученые крысы, кандидатки по вражеским языкам, которые, значит, не ценят, что имеют, и поэтому, значит, одних имеют, а к другим прицениваются… Маруся не довела мысль до конца, потерявшись в сложносочиненном предложении. Но выражение ее лица и жесты давали ясно понять, о чем тоскует веселая вдова.

На следующий день Валерия Архангельская, в девичестве Мохович, имела с Марусей крупный филологический разговор. После чего обе пошли к блондинке пить чай и сочувствовать трудной женской доле.

Даньку пить чай не взяли.

Доев шаурму, он спустился в подземный переход и долго стоял у застекленной витрины мастерской «Медвежатник». Любовался выставкой ножей: кованые «Стрепет», «Фазан», «Скорпион». Гравировки на клинках, муаровый узор заточки, рукояти из кавказского ореха, кожаные чехлы… Под курткой стыдливо молчала в кобуре проштрафившаяся «Беретта». Знала за собой вину, вот и помалкивала. Это все она, криводулая, а стрелок ни при чем…