Тьма
Шрифт:
– Леша, – прошептала она, закрывая глаза, и облизнула пересохшие губы, – прощай. Надеюсь, что там ты обретешь покой и счастье. Прости, что мы тебя не спасли… Ну, кто следующий?
Молчание. Последние взгляды уткнулись кто куда: в парту, учебник, окно, даже в огромную, как дирижабль, историчку. Сквозь зеленоватые шторы просачивался тусклый свет. Оглушительно тикали часы над тяжелой доской. Скрипела ручка о бумагу.
– Давайте тогда по одному. Первая парта, первый ряд.
– А чего я опять сразу?! – заголосил длинный, как жердь, Паша. – Мне этому дебилу нечего говорить!
Шум. Холодный и равнодушный.
– Угомонитесь! – рявкнула историчка, и даже психолог подпрыгнула от этого окрика, ударившего в спину. – Думай, о чем и о ком говоришь! Уж выжмите из своих душонок хоть каплю сожаления.
– Да вы даже не в курсе были, а все нас учите! – еще громче завопил Пашка. – Не буду я ничего о нем говорить! Это тупо.
– Тогда я сейчас два тебе влеплю за работу на уроке.
– А не имеете права, вы знания мои обязаны оценивать, а не поведение!
– Закрой рот, я сказала!
– Тише! – примирительно выставила вперед ладони психолог. – Раз у тебя есть такое большое нежелание, давай не будем себя мучить. Быть может, еще не время. Но я прошу вас, постарайтесь проявить сострадание и попрощайтесь с другом…
Они снова захихикали, и, судя по ее лицу, психологу потребовалось время, чтобы понять: они хихикают над словом «друг». У них давно уже не осталось друзей – приятели, враги, идиоты.
Но не друзья.
– Следующий, пожалуйста.
– Мне тоже нечего сказать.
– Пока, Леха! Зажги там с какой-нибудь демоншей!
Хохот. Нездоровый, больной и желчный хохот. Психолог смотрела на них так, будто верила, что это просто маска, они прячут реальные чувства под показными смешками. А может, ей просто отчаянно хотелось в это верить.
– Я говорить не буду.
– Прощай.
– Да это бред какой-то!
– Горячей тебе сковороды, Леха.
– Тише! – Историчка стукнула ручкой с такой силой, что с той слетел кровавый колпачок. Кажется, даже учительнице уже надоело взывать хоть к чему-нибудь человеческому в этих взрослых людях.
– Ребята, пожалуйста… Давайте будем говорить о чем-нибудь добром, – почти взмолилась психолог. Под мышками на ее бирюзовом свитере проступили темные пятна пота.
– А мне Леха стольник не вернул. Козел! Купи там себе коктейльчик какой-нибудь, урод, – радостно заорал Рустам, вновь ввергая класс в пучину хохота.
– Угомонитесь! – крикнула учительница, и в ее голосе засквозило почти что отвращение. Они словно попали в ад и вертелись там по кругу: жестокие фразы, вопли взбелененной исторички и психолог, которая часто-часто моргает длинными ресницами и молчит, глядя на ребят с непониманием.
– Я ничего не буду говорить, – холодно отозвалась Вера, скрестив руки на груди.
– Прощай, – буркнул бледный Малёк.
– Легкой дорожки в ад! – поддержал общее настроение широкоплечий Максим, и историчка вновь взорвалась бранью.
– Прощай, – холодно отозвался толстый Славик, оторвавшись от своего рисунка. – Там тебе и место.
– Да замолчите вы! – вдруг заорала Ника, ударив кулаками по столу. Невысказанная острая боль прорывалась из нее наружу, царапая внутренности когтистыми лапами. – Вы слышите хоть, что несете, уроды?!
– Полегче на поворотах, – отозвался ледяным тоном Рустам.
– Ребята… – предостерегающе начала психолог, но Нику уже понесло:
– Да вы послушайте себя! Ад, сковородки, стольники… Человек умер, его убили, а вы себя как твари последние ведете. Смешно вам? Весело?! Нет Лехи, каким бы идиотом он ни был!
– Да нет, в том-то и дело, каким он был, – буркнул Славик.
– Толстяк дело говорит, – сказал Максим. – Леха тварью был, крысой, деньги воровал. Вырос бы и присел. Мир очистился от него, получается.
– Он был плохим человеком, – неожиданно сказала Вера, разминая бледные пальцы и равнодушно глядя в разгоряченное Никино лицо. – И мы не собираемся говорить о том, что скучаем только потому, что его убили.
– А меня Леха бил! – тонко пискнул Малёк и от ужаса, что решился сказать хоть что-то на весь класс, едва не сполз под парту, посерев щеками. – Может, и хорошо, что его больше нет…
– Я тоже рад, – отозвался Славик. Его поддержали одобрительным гулом, и Славик оглянулся по сторонам почти с восхищением, почти с обожанием.
– Знаете что… – Вскочив, Ника сузила глаза, сжимая и разжимая мелкие кулаки. – Вы святыми-то давно все стали? Проблема в том, что, если бы вы сдохли, точно так же никто бы не сожалел, никто бы слова доброго о вас и не сказал. Рустам, ты чем лучше? Просто дебил с царскими замашками, и, когда все смеются после твоих шуточек, они смеются не из-за них, а над тобой! Вера, ты очередная обложка без капельки чувств. Малёк у нас вообще тень, дебил такой, каких в школу брать не должны, а в десятый класс аж пошел! Славик вообще жирный и мерзко пахнет, оттого никто с тобой и не общается даже. Вы все – каждый, каждый! – неидеальные, вы все плохие, как ни стараетесь выглядеть нормальными. И, знаете, если любой из вас сдохнет, я и слезинки не пророню! – Схватив сумку с пола, она бросилась вон из класса, обогнув удивленную женщину. Дверь за Никой захлопнулась с такой силой, что с потолка белой пылью посыпалась штукатурка.
– Вероника! Немедленно вернись в класс! – загрохотала учительница, тяжело поднимаясь, но было уже поздно.
В классе повисло ледяное молчание. Каждый пережевывал внутри обидные слова, взращивая в душе ненависть к рыжеволосой Нике. Всегда дружелюбная и отзывчивая, сегодня она вылила весь свой гнев, всю злобу и отчаяние, что годами копились в ней под миловидной маской.
– Вот же мразь… – прошипел Рустам, заскрипев зубами.
Психолог молчала, не зная, что сказать. Быть может, в тот момент она поняла только одно – эта краснощекая девушка была права. Права. Вот и все на этом.