Тьма
Шрифт:
– Зачем обязательно заниматься хлебопашеством, – возразил Мишка. – Рядом лес, река… Всегда можно добыть мяса и рыбы.
– Мясо и рыба – хорошо. Но как без хлеба? Никак!
– Ладно, верю на слово. Но все равно, что бы ты ни говорил: природа – сама по себе храм. Не всю же жизнь они пахали. Да и во время работы поднимет мужик голову, оглядится, а вокруг такая красота…
– …И ни помещика рядом, ни сборщика податей, ни никонианского попа, – продолжил мысль Иван.
– Вот только я не въезжаю, – продолжал вслух размышлять Гурфинкель, – как это можно одному в лесной глуши обитать? Ладно, когда несколько семей или, там, монахов… А эта бабка, о которой рассказывала Манефа, ведь одна в тайге мыкалась. Летом еще ничего, а зимой?
– Вера питала.
– При чем тут вера?! Верой сыт не будешь.
– Кто знает.
– Ерунда. Не понимаю я…
Иван промолчал.
– Нет, ты ответь… объясни, если можешь? – не отставал Мишка.
– Вот для тебя, что главное? – спросил Иван.
– Главное… Не знаю даже.
– Подумай.
– Ну… допустим, деньги.
– Ой ли?
– Ты прав. Не деньги, конечно. Но они играют большую роль в создании комфорта, уюта. Решают множество вопросов.
– Значит, деньги только инструмент.
– Пускай так.
– Инструмент для сытой, спокойной жизни. Но ведь деньги можно заработать каким-нибудь менее хлопотным делом, и закон не требуется нарушать.
– А я и не нарушаю.
– Нарушаешь, нарушаешь… Сам это знаешь. И рано или поздно сядешь.
– Не каркай, пожалуйста.
– Значит, твое нынешнее занятие устраивает тебя не только потому, что приносит доход.
– Ты понимаешь: есть в этом нечто… Во-первых, сам процесс поиска. Встречаешься с разными людьми…
– И дуришь их.
– Бывает, и дуришь. Но не это основное… – Мишка замолчал и задумался. – Наверное… Наверное, главное в том, что я получаю некое удовлетворение от своего занятия.
– А вот скажи, ты в Бога веришь?
– В Бога?! Скорее нет, чем да. Допускаю, возможно, есть что-то такое… – Мишка плавно взмахнул рукой. – Но… А ты, неужели веришь?
Иван пожал плечами:
– Нахожусь примерно на твоих позициях. А вот здешние люди верят. А вера, по пословице, горами движет. Поэтому для них не существует иного выбора, чем этот. И в том, что можно жить в глухой тайге вдали от людей, у них сомненья нет. Верой своей они тверды.
Утро выдалось хмурым и прохладным. Из почти касавшихся земли клокастых туч сеял мелкий дождик. Костер разжигать не стали. Позавтракали подсохшим хлебом и соленым салом, запили скромную снедь чаем из термоса и двинулись дальше. Дорогой все больше молчали, только раз Мишка, видно, пытаясь настроиться на более веселый лад, затянул дурацкую песню про «тара, туру туристов», но скоро бросил орать, подавленный сумраком тайги. Под высоченными елями было почти темно. Стояла абсолютная тишина. Даже обычного посвистывания ветра в хвое не слышно. Лишь иной раз пистолетным выстрелом хрустнет под сапогом сухая ветка. И все. Вновь кладбищенское безмолвие. Первым не выдержал Мишка.
– Жутко как-то делается, – напряженным голосом заметил он.
– Почему жутко?
– Не знаю даже… Оторопь охватывает. За каждым стволом мерещится.
– А ты крестись.
– Да ладно тебе… Все хиханьки да хаханьки. А если он из-за дерева покажется?
– Кто он?
– Ну, не знаю… Леший какой-нибудь.
– А что. Вполне возможно. Вижу, вижу!.. Вон, впереди кто-то стоит.
– Кончай жуть нагонять! И так страшно. Где, к черту, этот проклятый скит?
– Ты нечистого не к месту поминаешь, – хмыкнул Иван.
– Да, верно… С языка нечаянно сорвалось. – Мишка неумело перекрестился.
– А говорил: не веруешь, – захохотал Иван.
– Не то что бы совсем не верю… А так…
Где-то впереди, за деревьями, раздался громкий неприятный звук, будто кто-то продудел в берестяную трубу.
– Что это?! – всполошился Мишка.
– Понятно что, вернее, кто. Леший. Его голос.
– Скажешь тоже. Леших не бывает. И прекращай меня заводить. Шагай лучше побыстрее.
Звук повторился. На этот раз он раздался где-то совсем рядом, метрах в десяти, и был еще громче и противнее, чем в первый раз.
Мишка остановился, зажмурился и зажал уши. Иван снял с плеча ружье и выстрелил в воздух. Мишка вздрогнул и упал на четвереньки.
– Вставай, чего разлегся! – прикрикнул на него товарищ, стараясь хотя бы таким образом приободрить. Тот открыл глаза, непонимающе огляделся, потом упер взгляд в Ивана.
– Где он? Ты его убил?
– Да кого его? Вокруг ни души. И чего ты испугался?
– Да не испугался я! По ушам ударило…
– Как это по ушам? А почему меня не ударило?
– Уж не знаю. Словно кнутом хлестнуло.
Иван в сомнении смотрел на товарища, не зная, верить или нет. Но, похоже, Мишка говорил правду. Из раковины правого уха, ближнего к источнику звука, выкатилась капелька крови.
– Что это все-таки было? – стуча зубами, спросил Мишка.
– Не знаю. Возможно, и в самом деле леший нас пугает.
– А почему на тебя не подействовало?
– И я себе тот же вопрос задаю.
– Может, потому, что ты русский, а я еврей.
Иван засмеялся:
– При чем тут национальность? И я не чистокровный русский, и ты не чистокровный еврей. Думаешь: леший – антисемит?
– Я не крещеный…
– И я тоже. Нет, тут что-то другое.
– Я дальше не пойду.
– Да брось ты… Мы почти дошли.
– А если этот опять?..
– Он выстрела испугался и убежал, – как маленькому стал объяснять Мишке Иван.
Где-то вдалеке раздался злобный хохот. Мишка опять схватился за голову руками.
– Да, ушел он… Ушел!!! Я же сказал… Идем! – Иван взял товарища за руку и потащил за собой.
Больше их никто не пугал, но Мишка шел понуро, явно через силу. Он то и дело озирался и шарил глазами по стволам елей.