Чтение онлайн

И вот, когда этот вечер настал, ты надеваешь своё самое красивое платье и переступаешь школьный порог, точно на эшафот поднимаешься. Увидев его в толпе, сбивчиво молишься про себя о том, чтобы ди-джей поскорее объявил белый танец и о том, чтобы папка с медляками стёрлась без надежды на восстановление. Сто раз жалеешь о том, что пришла, двести раз подбадриваешь себя, триста – убеждаешь, что неотразима. Ну конечно, ведь ты начала готовиться к самому ответственному моменту в твоей жизни даже не с утра, а задолго до начала зимы. И когда ди-джей, наконец, ставит какой-то дурацкий медляк и разрешает девочкам проявить инициативу, ты, заплетаясь в собственных ногах и каким-то чудом опережая ту самую девочку, которой он говорит «привет», с выпрыгивающим из груди сердцем подходишь к нему.

– Ты танцуешь? – не своим голосом произносишь ты, хотя бог знает сколько раз репетировала совсем другое.

Он оценивающе оглядывает тебя с ног до головы, будто видит впервые. И пока он это делает, ты лихорадочно вспоминаешь, как тебя зовут и что на тебе вообще надето, мысленно перебираешь собственный гардероб и полки близлежащих магазинов, ассортимент которых давно выучила наизусть, в попытках придумать образ получше. Сердце останавливается, во рту пересыхает, ног не чувствуешь вовсе. Ты поставила на кон всю свою жизнь. От него даже не требуется никакого «да». Пусть, чёрт возьми, просто возьмёт за руку и покружит три минуты под музыку у всех на виду. Тебе ничего больше не надо, честное слово, только один-единственный танец – и счастливые новогодние каникулы тебе обеспечены.

Но… он ухмыляется и говорит, что не танцует с малолетками.

Ненависть разгорается даже не на следующий день. Сперва ты оглушена отказом и чувством собственной никчёмности. Потом желаешь просто исчезнуть, провалиться сквозь землю, сделаться невидимкой. Когда тебе надоедает реветь в подушку, ты начинаешь ненавидеть его так сильно, как прежде любила. Ты старательно обходишь стороной те места, где он обычно бывает, но, как назло, постоянно попадаешься ему на глаза. Сталкиваешься с ним взглядом и снова будто наяву слышишь: «Я не танцую с малолетками». Ловишь шепотки у себя за спиной, а после и откровенные насмешки. Обдумываешь планы мести, но ни один из них не осуществляешь. Умоляешь маму перевести тебя в другую школу, но натыкаешься на стену непонимания. Ходишь не по родному городу – топчешься в запертой клетке. И только тогда, когда он оканчивает лицей и уезжает в столицу, ты, наконец, вздыхаешь свободно. Разбитое сердце медленно собирается по кусочкам, ты начинаешь больше ценить себя и находишь утешение в любимом хобби. И даже постепенно забываешь о нём и в те редкие минуты, когда что-то напоминает тебе о том вечере, например, тот самый медляк или смазливое лицо на первом новостном канале, ты закатываешь глаза и говоришь что-то вроде: «Первая любовь всегда комом, не так ли?» И вскоре ты уже засматриваешься на другого парня, но не допускаешь прежних ошибок. Не репетируешь перед зеркалом, не придумываешь имена будущим детям, не скупаешь всю коллекцию модных бутиков в попытке привлечь его внимание.

Первую после того рокового вечера осечку ты воспринимаешь не так остро. «Подумаешь, не срослось, – уверяешь себя, – значит, он просто не твоя судьба. Не получилось с этим, получится с другим». Но когда ты говоришь себе это уже седьмой год подряд, закрадывается сомнение, что с тобой что-то не так…

Наконец Удальцов оторвал айфон от уха и произнёс, стуча зубами от холода:

– Сожалею, но спасатели не приедут. Они ужасно заняты и не советуют ехать в Дикие горы. Заносы, снежная буря, всё такое. А вы вообще куда путь держите? Раз уж такое дело, могу подвезти.

Всё, что от меня требовалось – это благоразумно предложить вернуться в Заречье. Готова поспорить, Удальцов ждал от меня именно такого ответа.

Но мне позарез нужно в деревню к староверам и их серебряной рябине – и никакой снежок меня не остановит. И уж точно ни один Гордей Терентьев больше не способен повлиять на мои жизненные планы.

– В горы, говорите, едете? – сказала я. – Отлично. Нам по пути.

– А ведь вы так и не назвали своего имени, – сказал Удальцов, когда мы взобрались на тот чёртов перевал.

– Дарина, – я на секунду замялась. Не хочу, чтобы он узнал во мне ту самую неудачницу. И приписала себе мамину девичью фамилию: – Морозова.

– Дарина? – неспешно повторил он, словно пробуя моё имя на вкус. – Даша, значит?

– Нет! – рявкнула я. – Не люблю, когда меня так называют. Ещё и пишут в мессенджерах: «Дашь». Именно так, с мягким знаком. Бесит. Дашь! Не дам!

– Что, серьёзно, так и пишут? – удивился он.

– Представьте себе.

– Как же вас называют друзья? Дариной?

– Риной.

– Могу я называть вас Риной?

– Мы с вами не друзья.

– Мы друзья по несчастью. Меня можете Гордеем называть. Это моё настоящее имя. И на «ты». Я ведь тоже могу обращаться к тебе на «ты»?

– Попробуй.

– Какую музыку предпочитаешь, Рина?

– Любую.

Вообще, в музыке я как раз отличалась разборчивостью, точнее, слушала почти всё, старательно избегая жанра поп-соул, потому что на протяжении семи лет лирические медляки буквально рвали мне душу. Но тут немного растерялась. Нереальность происходящего зашкаливала. Нет, ну в самом деле: я в одном автомобиле с Гордеем Удальцовым и мы не где-нибудь, а в Диких горах, где даже турбазы никакой нет, только заповедные леса да деревня староверов, а вокруг горы снега и снежинки размером с теннисный мяч к лобовому стеклу липнут.

Удальцов потянулся к магнитоле и открыл папку «Любимое». Через секунду салон наполнили нежные лирические звуки. Боже мой, ну почему бы парням не любить какой-нибудь тяжёлый рок?

– Кофе? – предложил он. – В термосе есть.

А ведь я когда-то хотела размозжить ему череп или подлить крысиного яду в какао. Те времена, конечно, давно прошли, но на всякий случай биту я прихватила с собой.

От кофе я решительно отказалась, о чём, правда, вскоре пожалела. Голод и жажда давали о себе знать. Я ехала всю ночь и… А когда, собственно, я ела в последний раз? Давно – это мягко сказано. Но и спала я тоже давно – из Синеводска до Диких гор путь неблизкий. Однако сон в непосредственной близости от Удальцова решительно вычеркнут из списка моих желаний ещё семь лет назад.

– Это, конечно, не моё дело, – прервал затянувшееся молчание он, – но в Диких горах есть только одно место, куда можно съездить в канун Нового года.

– Да что ты говоришь!..

– И это место, – продолжал он, не отреагировав на мой сарказм, – деревня дивьих людей.

– Я слышала о ней.

– Дивьи люди были моим курсовым проектом. То есть я снимал о них репортаж на втором курсе и лично знаком с деревенским старостой Николаем Корниловым.

– Круто, наверное.

– Да, они крутые на самом деле. До сих пор верят в Рода и всех этих дохристианских божков, отмечают языческие праздники, практикуют народную медицину. Животные из заповедника их совсем не боятся, а главное, они верят в магию природы и, знаешь, мне кажется, очень даже не зря.

– То есть ты считаешь, что магия существует на самом деле? И какие-то староверы её успешно практикуют?

– Я понимаю, как глупо это звучит, – усмехнулся Удальцов, – но скоро ты сама убедишься, что магия – это не сказки. Ты ведь к староверам едешь, я прав?

– С чего ты взял?

Теперь уже мои слова звучали не особенно умно, но Удальцов старательно изображал интеллигента. У меня только один вопрос: как долго он продержится?

– Во-первых, ты не похожа на сноубордиста-экстремала, да и снаряжения у тебя соответствующего нет.