Чтение онлайн

Однако, услышав мой вопрос, женщина ухватилась за чадру и убежала в дом.

Я осторожно влезла обратно. Не было ни помощи, ни выхода. Я принялась сновать по квартире, снедаемая мрачными мыслями.

В книжном шкафу Махмуди я попыталась найти какую-нибудь книгу, написанную по-английски, которую бы я еще не прочла от корки до корки. У задней стенки я обнаружила любопытную брошюрку на четырех страницах, которая случайно сюда завалилась. Прежде она не попадалась мне на глаза. Это было руководство по отправлению мусульманских молитв для особых случаев на английском языке.

Опустившись на пол, я стала рассеянно его просматривать и наткнулась на описание насра.

Наср – это торжественное обещание Аллаху, клятва, сделка, договор. Наср заключили Реза и Ассий. Если Аллах исправит дефект ножки Мехди, Реза и Ассий обязались ежегодно относить в мечеть блюда с хлебом, сыром, сабзи и другими продуктами, чтобы после освящения их раздавали беднякам.

Уличные громкоговорители возвестили время молитвы. Обливаясь слезами, я совершила ритуал омовения и облачилась в чадру. Теперь я знала, что мне делать. Я заключу наср.

Не отдавая себе отчета в том, что я смешиваю христианские и исламские святыни, я произнесла вслух:

– Аллах, если Махтаб и я воссоединимся и невредимыми вернемся домой, я отправлюсь в Иерусалим, на Священную землю. Это мой наср.

Затем по книжке я нараспев прочла вслух – по-арабски – специальную длинную молитву, прочла с истинной верой и благоговением. Я целиком отдалась этим чувствам. Отрезанная от мира, я обращалась непосредственно к Богу.

Наступил вечер. Над Тегераном сгустились сумерки. Сидя на полу в холле, я пыталась убить время чтением.

Вдруг погас свет. Впервые за несколько недель раздался жуткий вой сирен воздушной тревоги, который еще сильнее бередил мой и без того воспаленный мозг.

Махтаб! – подумала я. Бедняжка Махтаб, как она испугается. В отчаянии я бросилась к двери, но, разумеется, она была заперта, и я не могла спуститься со второго этажа. Забыв о себе, я в агонии металась по комнате. В памяти всплыли слова из письма Джона: «Пожалуйста, береги Махтаб и не отпускай ее от себя». Я плакала о своей дочери – то были слезы глубокого горя, самые горькие и самые тяжелые слезы, которые я когда-либо проливала, пролью и вообще способна пролить.

На улице выли сирены и грохотали залпы противовоздушных орудий. Я слышала рев моторов нескольких самолетов и дальние взрывы бомб. Я снова и снова молилась за Махтаб.

Налет прекратился всего через несколько минут; это был самый короткий налет из всех. Тем не менее я никак не могла унять дрожь. Одна, в темном доме, в темном городе, во тьме отчаяния, я лежала и плакала.

Примерно через полчаса я услышала, как кто-то отпирает входную дверь. С лестницы донеслась тяжелая поступь Махмуди, и я устремилась ему навстречу, чтобы умолять хоть об одном словечке о Махтаб. Дверь распахнулась – он стоял на пороге, его силуэт едва прорисовывался в слабом свете фонарика на фоне темных, ночных теней.

Он что-то держал в руках, какой-то большой, тяжелый сверток. Я приблизилась, желая разглядеть, что это.

И вдруг у меня перехватило дыхание. Это была Махтаб! Завернутая в одеяло, она прильнула к нему, не проявляя абсолютно никаких эмоций. Ее безучастное лицо поражало своей мертвенной бледностью даже в темноте.

– Спасибо тебе, Господи, спасибо, – прошептала я.

Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о насре и о просительной молитве, которую я вознесла в тот день. Бог услышал меня.

Мне было одновременно и радостно, и страшно. Моя малютка казалась такой печальной, такой несчастной, такой больной.

Я обняла мужа и дочь.

– Я люблю тебя, спасибо за то, что принес ее домой, – вымолвила я, чувствуя всю нелепость этого признания.

Махмуди был источником всех моих мучений, но я испытывала такую благодарность за Махтаб, что произнесла эти абсурдные слова почти искренне.

– Видимо, налет был гласом Божиим, – сказал Махмуди. – Нам нельзя разлучаться. В тяжелые минуты мы должны быть вместе. Я за тебя ужасно беспокоился. Больше не будем расставаться.

Лобик Махтаб был покрыт испариной, у нее был жар. Махмуди передал мне ее с рук на руки. Какое счастье, что я снова могла обнять дочь.

Пока я несла ее в спальню – Махмуди шел следом, – она не проронила ни слова. Я подоткнула под нее одеяло, намочила холодной водой кусок материи и протерла ей лоб. Она была в сознании, просто держалась настороже, явно боясь заговорить со мной в присутствии Махмуди.

– Она ела? – спросила я.

– Да, – заверил он.

Но ее тельце свидетельствовало об обратном. Она очень похудела.

Всю ночь Махмуди от нас не отходил. Махтаб была очень слаба и молчалива, однако моя забота принесла ей некоторое облегчение. Все втроем мы улеглись на кровать, уложив Махтаб посередине. Она чутко спала, часто просыпаясь от болей в желудке и приступов поноса. Всю ночь я не выпускала ее из объятий, время от времени забываясь коротким тяжелым сном. Я боялась задать Махмуди главный вопрос: что же будет теперь?

Утром, собираясь на работу, Махмуди сказал мне – доброжелательно, но уже без той нежности, что слышалась в его голосе ночью:

– Собери Махтаб.

– Пожалуйста, не уноси ее.

– Нет. С тобой я ее не оставлю.

В этот жуткий момент я не решилась ему возражать. Я была всецело во власти Махмуди и не могла подвергать себя риску вновь оказаться в изоляции. Махтаб, по-прежнему не говоря ни слова, позволила ему оторвать себя от матери, которая боялась умереть от разрыва сердца.

Со всеми нами происходило нечто очень странное. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в едва заметных переменах в нашем поведении, но интуитивно я чувствовала – мы вступаем в новую фазу совместного существования.