Чтение онлайн

Мне ничего не оставалось, как в это поверить, в противном случае я бы сошла с ума, но дни шли, а никакого развития событий не намечалось.

Однажды утром, вскоре после того, как Махтаб ушла в школу, а Махмуди укатил на такси в больницу, я поспешила в близлежащий «супер». Был молочный день, и я хотела успеть вовремя, пока молоко не кончилось. Но, завернув за угол, на магистральную улицу, я остановилась как вкопанная.

Перед каждым из трех магазинов – «супер», «сабзи» и мясным – стояли фургоны пасдара. Полицейские в формах заполонили тротуар, держа все магазины под прицелом. Тут рядом с фургонами затормозил большущий грузовик.

Я повернулась и во избежание встречи с пасдаром быстро пошла прочь. Я купила молоко за несколько кварталов – в другом «супере», доехав туда на оранжевом такси.

Вернувшись в свой район, я увидела, как солдаты пасдара перетаскивают запасы товаров из всех трех магазинов в большой грузовик. Я поспешила укрыться дома.

Я спросила соседку Малихе, не знает ли она, в чем там дело, но она лишь пожала плечами. Вскоре появился мусорщик – главный разносчик сплетен в округе, – и Малихе справилась у него. Однако он знал только то, что пасдар конфискует имущество всех трех магазинов.

Движимая как любопытством, так и беспокойством за хозяев, я вышла из дома. Убедившись, что я надлежащим образом одета, я отправилась к «суперу», решив вести себя как ни в чем не бывало. Ага Реза стоял на тротуаре, с тоской глядя на то, как грабят его собственность.

– Мне нужно молоко, – сказала я на фарси.

– Нет молока. – Он пожал плечами со стоицизмом человека, бессильного против облеченных властью мародеров. – Все кончено, – вздохнул он.

Я подошла к магазину «сабзи» – здесь пасдаровцы разрезали веревки на мешках с зеленью и грузили в кузов фрукты и овощи. Из соседней лавки они таскали мясо.

Позже в тот же день, когда Махмуди вернулся с работы, я рассказала ему о том, что трое наших друзей попали в беду.

– Что ж, значит, они чем-то спекулировали. Удивительное уважение к закону. Как и все прочие, Махмуди не отказывал себе в удовольствиях, доступных благодаря черному рынку, однако отстаивал право правительства наказывать торговцев, преступивших закон. Он был убежден, что в данном случае пасдар поступил справедливо.

Эта история огорчила Махтаб, которая тоже прониклась симпатией к трем лавочникам. В тот вечер – и еще много вечеров подряд – она молилась:

– Господи, помоги им открыть свои магазины. Они были к нам так добры. Будь и Ты добр к ним.

По слухам, правительство хотело заполучить эти здания под свои учреждения; и теперь магазины были пусты. Эти славные иранцы лишились своего дела без всякой видимой причины. Чего, разумеется, и добивался пасдар.

Проносились недели. Каждодневные телефонные звонки Амалю и частые поездки к нему в контору не приносили новых известий. Мы по-прежнему ждали, когда будет завершен процесс подготовки.

Иногда я сомневалась, уж не тараф ли это.

– Если не на Рождество, то на Новый год обязательно будете дома, – уверял меня Амаль. – Я стараюсь довести дело до конца как можно быстрее. Какой-нибудь из способов должен сработать. Потерпите.

Я слышала эти слова много раз, слишком много – начиная с моего первого визита к Хэлен в посольство и кончая каждой беседой с Амалем. Этому совету было все труднее и труднее следовать.

В добавление к уже имевшимся сценариям возник новый. Амаль был знаком с неким таможенником, который согласился легализовать наши американские паспорта, полученные через швейцарское посольство. Он пропустит нас на самолет до Токио, вылетавший по утрам во вторник – как раз тогда, когда Махмуди бывал в больнице. Амаль пытался утрясти проблемы с расписанием работы таможенника. Во вторник утром таможенник обычно не работал, но собирался поменяться сменами со своим коллегой. При всей своей разумности этот план, на мой взгляд, был слишком опасен для таможенника.

– А как насчет Бандар-Аббаса? – спросила я.

– Мы над этим работаем. Потерпите.

Я не могла скрыть своего отчаяния. У меня из глаз хлынули слезы.

– Иногда мне кажется, что нам никогда отсюда не выбраться, – призналась я.

– Да выберетесь вы, выберетесь. А вслед за вами и я. Но после этих ободряющих слов мне надо было идти на улицы Тегерана, возвращаться к своему мужу.

Меня все больше удручали проявления жизни этого общества, где все было вывернуто наизнанку.

Как-то днем Махтаб смотрела по телевизору детскую передачу – пара мультфильмов, прославляющих насилие, а после них – страстная исламская проповедь. Затем началась медицинская программа, которая вызвала у нас с Махтаб одинаковый интерес. Она была посвящена родам, и чем дольше я смотрела, тем сильнее меня поражала абсурдность иранской морали. Показывали документальные кадры, запечатлевшие рождение младенца. Вокруг роженицы суетились доктора-мужчины, глаз камеры без всякого стеснения скользил по самым интимным частям ее тела, но зато голова, лицо и шея были тщательно укутаны чадрой.

– Ты оставишь печенье и молоко для Санта-Клауса? – спросила я Махтаб.

– А он правда к нам придет? В прошлом-то году не приходил.

Мы с Махтаб обсуждали это много раз, и она наконец пришла к выводу, что Иран находится слишком далеко от Северного полюса и потому Санта-Клаусу сюда не добраться.

Я убеждала ее, что в этом году он постарается.

– Не знаю, придет он или нет, – говорила я, – но на всякий случай надо что-нибудь для него приготовить.

Махтаб согласилась с разумностью моих доводов. Она исчезла на кухне, готовя угощение для Санта-Клауса. Затем заглянула к себе в комнату и вернулась со значком, который подарила ей Элис, – мистер и миссис Санта-Клаус.

– Вдруг Санта-Клаус захочет взглянуть на свою жену, – сказала она и положила значок на поднос рядом с печеньем.

Взволнованная в канун Рождества, Махтаб поздно улеглась спать. Когда наконец я подоткнула под нее одеяло, она сказала:

– Если услышишь, что пришел Санта-Клаус, пожалуйста, разбуди меня – я хочу с ним поговорить.

– О чем же? – спросила я.

– Хочу попросить его передать привет дедушке и бабушке и сказать им, что со мной все в порядке, тогда они на Рождество будут веселые.