Чтение онлайн

Полную копию французского письма Рейнгардт ко мне вышлю в следующем письме.

Ванино письмо с приложением стихов я получил [609] . И ему, и тебе еще напишу. Сейчас же тороплюсь только написать по этому вопросу о Рейнгардт.

Беспокою тебя потому, что больше обратиться не к кому. Целую, и прошу самым срочным образом ответить на это письмо.

Приписка Е.С.Булгаковой:

Я шлю самый сердечный привет всем!

Доверенность.

Настоящей полностью передаю свои авторские права на мою пьесу ЗОЙКИНА КВАРТИРА за пределами СССР брату моему Николаю Афанасьевичу Булгакову, проживающему в Париже, II.

Полностью передаю ему право заключения всевозможных договоров на эту пьесу за пределами СССР и получение по ней авторского гонорара. Сам никаких претензий по поводу этой пьесы брату Николаю Афанасьевичу Булгакову предъявлять не буду.

Настоящая доверенность на срок три (3) года, считая со дня ее подписания.

Москва 15 августа 1933 года

Madame!

Настоящим письмом я выражаю свое согласие на предоставление Вам права перевода на французский язык и исполнения на французском языке моей пьесы «Зойкина квартира» (L’apparttment du Zoika) на условиях, предложенных Вами мне в Вашем любезном письме от 5 июля 1933 года есть четыре процента (4%) мне авторских с каждого представления в драматических театрах, а для кино на французском языке - пятьдесят процентов мне с тех сумм, которые будете получать Вы.

Срок действия нашего договора предлагаю считать в двухлетний (со времени этого письма) для драматических спектаклей, а для кино — один год, считая со времени премьеры в Париже в драматическом спектакле.

Считаю долгом известить Вас о том, что, согласно моему разрешению от 7 октября 1928 года, издательство И. Ладыжникова в Берлине (е. Ladyschnekoff Verbig, Berlin W 50, Rankestrasse 33) напечатало на немецком языке в Берлине «Зойкину квартиру» с пометкой о закреплении права переводов и постановки за собой, и тем самым получая право на постановку и охраны пьесы за пределами СССР.

Ввиду того, что с тех пор издательство Ладыжникова не давало мне ничего знать о пьесе, а по моим сведениям, кроме того, прекратило свое существование, я полагаю, что никаких препятствий для непосредственного заключения моего соглашения с Вами нет.

Но я прошу Вас принять меры к тому, чтобы выяснить этот вопрос для того, чтобы не было никаких недоразумений или юридических столкновений.

В случае если бы я ошибался и Ладыжникова издательство имеет право на «Зойкину», может быть, нам нужно заключать соглашение через него?

Одновременно с этим письмом я пишу моему брату, доктору Николаю Афанасьевичу Булгакову, проживающему в Париже (Docteur Nicolas Boulgakow, 11, rue Jobbe Duval, Paris 15), с просьбой побывать у Вас для детальных переговоров обо всем, в том числе и по вопросу о Ладыжникове. На Н.А. Булгакова прошу смотреть как на моего поверенного в этом деле, и те суммы, которые будут причитаться мне по моему соглашению с Вами, вручать ему.

Мне было бы очень приятно получить французский текст «Зойкиной квартиры», а от Вас получать известия о дальнейшей судьбе этой пьесы.

Прошу Вас принять выражения моего уважения к Вам.

Москва. 23 августа 1933 г.

Дорогой Коля!

Устав от Мольера и находясь в состоянии отдыха, диктую последнее летнее письмо тебе.

Вчера началась зима — в театре произошел съезд. Зима принесет свои заботы, планы и прочее, а сейчас Люся и я стараемся ликвидировать все летние заботы. Люся превратилась в великомученицу из-за ленинградских гастролей. Эти подлецы, эти ленинградские театральные сукины дети, конечно, денег авторских не заплатили до сих пор. Люсина жизнь превратилась в кутерьму. Она встает со словом «Ленинград» и с этим словом же ложится, вроде как бы с молитвой. Какие-то письма, кого-то в Ленинград посылали, какие-то телеграммы приходили, — словом — это наглые арапы! Бедная доверенная Люся!

Впрочем, это все не интересно для тебя. Обидно то, что сорвали всякую работу, в особенности в последние две недели. Дальше получается чепуха: поставили в глупейшее положение, а тут еще Любашин ремонт [612] . Сволочи проклятые!

Буду уговаривать Люсю, чтобы она ни за что не делала драматурга из Сережки. Но, кроме шуток, я серьезно начинаю задумываться...

В самом деле, в оркестр саживали зрителей, вызывали усиленные наряды милиции, накормил я всех этими Турбиными! И вот — спасибо! Ну, черт с ними!

Сережа поправляется. По-видимому хромать не будет. Сегодня узнаем точнее у врача.

Живем по-прежнему, за исключением этого ленинградского безобразия, в тишине, согласии и в мечтах.

Как поживает миловидная болгарка?

Ну-с, итак, семейство наше Тату и тебя целуем.

Москва, 30 августа 1933 года

Дорогой Коля!

Твое письмо от 25 августа 33 г. получил сегодня утром. Прежде всего, сердечно благодарю тебя за то, что ты так быстро и обстоятельно ответил. Далее по пунктам:

1. Положение вещей изложено тобой в совершенно понятной для меня форме.

2. К этому письму прилагаю копию моего письма от 8 октября 1928 года в Издательство Ладыжникова. Как видишь, это не постатейный договор, а письмо, а также, как видишь, в письме не указан пропущенный мной, очевидно, в спешке срок действия этого письма.