Торпедоносцы
Шрифт:
— Я, товарищ командир, как пионер, всегда готов доложить начальству. Только… к начальству теперь не просто прорваться! То оно летает, то его еще более высокое начальство вызывает!
Рачков, как говорится, бил не в бровь, а в глаз! Накануне капитана Мещерина приглашали в Военный совет. Комэск вернулся оттуда в приподнятом настроении, но о причинах такой перемены никому не сказал. Ильич не упустил случая поддеть. Но Константин Александрович не отреагировал. Он протянул штурману новенькие золотые погоны с тремя звездочками.
— Приказ комфлота от седьмого апреля. Поздравляю!
— Служу Советскому Союзу! — вытянулся Рачков.
— О приказе объявим на построении. Из наших звание присвоено еще Богачеву. Можете сообщить ему в госпиталь.
— Как он там? — почти одновременно спросили летчик и штурман. — Что слышно?
— Поправляется. Разрешили свободно ходить, так он забунтовал, требует выписки.
— Это на Сашку похоже. Летать будет?
— Врачи обещают. Еще новость: сегодня шестнадцатого апреля началось наступление войск Первого и Второго Белорусских фронтов и Первого Украинского на…
— Берлин? — выдохнул Борисов. — Ну все! Теперь Гитлеру крышка! Конец войне! Слышишь, Ваня? Командир эскадрильи согласно кивнул:
— Да! Теперь конец близок! Но победу еще надо добыть… Готовьтесь! Немцы с Земландского полуострова отошли к Пиллау. Через сорок минут эту базу полетят бомбить гвардейские пикировщики Усенко и штурмовики Манжосова. Нам приказано блокировать ее подходы…
В один из последних апрельских дней, вернувшись из боя, Мещерин отозвал в сторону Борисова и, понизив голос, сказал:
— Спланируйте свое время так, чтобы в девятнадцать ноль-ноль с Рачковым быть у меня дома. Ясно? — И, видя недоумение на лице заместителя, добавил с улыбкой: — В столовую не ходите. Я сказал старшине, он все ужины доставит ко мне.
Написав боевые донесения, летчики заехали к себе переодеться. Каково же было их удивление и радость, когда они там увидели Александра Богачева, радостно кинулись поздравлять его с выздоровлением.
Внешне Александр почти не изменился: веет тот же Сухощавый, энергичный, только побледневший, он вышагивал по помещению и глуховатым голосом рассказывал про госпитальные порядки:
— Раненых много. Почти все из-под Кенигсберга и Пиллау. Мест в палатах не хватает, много лежит в, коридорах. Медики сбиваются с ног, но лечат хорошо. Мне, наверное, пуд кроем перелили! А кровь оказалась от балерин из Кировского театра!
— Потому и скачешь по кубрику? — поддел Рачков.
— А что? Возможно! Вот после войны возьму разыщу и женюсь! Как себя чувствую? Нормально. Дырки, на голове затянуло. Боялся, что спишут с летной работы. Но (5олей нет. Да у меня не так раны болели, как голова… Перед выпиской проверочку устроили, будто опять принимали в курсанты…
В назначенное время Борисов, Рачков и Богачев пришли к одному из коттеджей, что стройным рядком стояли за зелеными насаждениями. Там, на втором этаже, жил капитан Мещерин с флаг-штурманом капитаном Шараповым и адъютантом эскадрильи старшим лейтенантом Юрченко. Квартира представляла собой сравнительно просторную комнату, по углам которой стояли три железные кровати, платяной шкаф, а в середине продолговатый стол с прочными, дубовыми стульями.
Когда летчики вошли, на столе уже стояли тарелки, железные кружки и невесть откуда взявшийся тульский самовар, клокотавший паром. Над кастрюлями орудовали высокий Юрченко и коренастый Шарапов. Они раскладывали по тарелкам ужин. От стола по комнате струился аромат жареных котлет.
Помимо хозяев в комнате находился капитан Макарихин. Он сегодня был при параде; в хорошо отутюженном кителе, на котором краснели четыре ордена Красного Знамени. Федор Николаевич с трудом двигал тяжелые стулья, устанавливая их в ряд.
На угловой кровати у окна сидел, сохраняя на лице знакомую угрюмость, командир эскадрильи. Он рылся в потрепанном еще на перегонке чемодане. При входе офицеров Мещерин задвинул чемодан под кровать и встал. Увидев Богачева, озабоченно спросил:
— Как себя чувствуешь, Александр Александрович?
— Как учили, товарищ капитан! — радостно улыбался летчик. — Не хныкаю, а радуюсь; к полетам допущен. Готов лететь! А эти приготовления в мою честь, да?
— И в твою. Сам догадываешься, как мы все рады твоему благополучному возвращению в нашу семью. Но есть и главная причина; прощаемся с Грабштейном. Удивлен? Есть приказ о перебазировании полка в Кольберг. Как говорится, вперед, на Запад. Представители штаба и передовой отряд уже уехали туда. Точнее, улетели.
Новость для большинства собравшихся была неожиданной. Все заговорили. Но Мещерин чуть повысил голос:
— Собственно, нам здесь больше делать нечего. Остатки фрицев добивают на косе Фрише-Нерунг. Все побережье Балтийского моря теперь до самой Померанской бухты очищено, за исключением косы Хель. На сухопутье бои переместились за реку Одер в район военно-морской базы Свинемюнде и дальше до Ростока. Из Кольберга туда летать будет ближе на триста километров. Значит, опять станут возможны вылеты по сигналам разведчиков из боевого дежурства. Добивать курляндскую группировку здесь остаются пикировщики Усенко и штурмовики.
— Не многовато ли? — спросил Рачков.
— Не понял. Кого многовато?
— Да наших. От курляндской группировки осталось одно название. Ее за полгода боев давно ополовинили. Да часть удрало. Насколько я представляю, там уже и драться некому.
— Э, не говори, Иван Ильич! Силы там все еще большие. По оценке нашей разведки, там держится более ста тысяч человек. Причем это отборные части гитлеровского вермахта. Пока с ними покончат, еще много крови прольется… К слову, Иван Ильич, вам нужно зайти в строевой отдел полка, расписаться в приказе.