Чтение онлайн

Впрочем, структуры второго порядка, разумеется, существуют. Ими занимаются профессиональные лингвисты и филологи, но они изучают язык не так, как его используют обычные люди. Однако такое положение вещей не эксклюзивно, потому что и прочие науки поступают точно таким же образом. Собственно, в этом и состоит их подход к изучению мира. Как бы то ни было, но данные структуры любого заданного уровня сложности, тем не менее, подчиняются правилу простоты, согласно которому отдельно взятая система, пусть и описывающая другие системы, не превышает способности человека её усвоить, а, следовательно, имеет ограниченные размеры и комплексность.

Однако можно ли всё свести к нашим ограниченным способностям? В конце концов, люди учат иностранные языки, в которых присутствуют иные звуки, правила и нормы, а потому и структура. На наше счастье мы живём в мире, где дети могут иметь родителей, не схожих друг с другом именно по данному критерию, а потому способны усваивать не одну, а, по крайней мере, две коммуникационные системы.

Сложно сказать, насколько равноправны языки в таком случае. Может статься, что один преобладает над другим, а, может, они занимают приблизительно одинаковые позиции. Но это, по сути, и неважно. Дело состоит в том, что человек не способен усвоить сразу много коммуникационных систем, скажем, пять, двадцать, сто. В данных примерах один, два или столь же малое число партнёров будут доминировать. Это подтверждает и тот факт, что в мире не так много полиглотов. Если бы подобное умение было и вправду широко распространено в человеческой популяции, то их было бы куда как больше, чем наблюдается в реальности. Кстати, это бы также означало, что сами структуры были бы сложнее, и мы бы снова вернулись к тому, с чего начали.

Кроме того, нужно указать на следующее соображение. Как я вскользь заметил выше, любое наше действие требует ресурсов. Во всякий момент мы обладаем ограниченным их набором, и даже больше – на протяжении времени. Отсюда вытекает наше постоянное желание взвесить все альтернативы. Вообще само наличие такого слова говорить в пользу того, что мы пребываем в состоянии извечного выбора. В этом смысле всегда существует желание получить больше, при этом потратив меньше. Например, я хочу мороженого и пирожного, а на всё денег у меня не хватает. Это порождает сравнение предложенных вариантов и предпочтение одного из них в силу каких бы то ни было причин.

Разоряться исключительно на языковые игры человек может позволить себе тогда, когда они, во-первых, приносят какую-то пользу, а, значит, потенциально предпочтительнее, чем что-либо иное. И, во-вторых. Он не занят теми видами деятельности, которые сопряжены с тем, чтобы удовлетворять свои более непосредственные потребности, такие, как еда, сон и т.п.

Коммуникация, по крайней мере, в том виде, в каком мы её имеем, безусловно, обладает рядом достоинств, которые, в свою очередь, дают нам некоторые преимущества в процессе выживания. Сегодня об этом забывают, но мы все используем языки, сформированные не в сложноорганизованном обществе, а в его предшественниках. Это означает, что, по сути, мы говорим, применяя старые методы.

Проблема для тех, кто только подступал к созданию новой коммуникационной системы, коей и является язык, была в том, чтобы не потратиться больше или столько же того, во что встали бы прибыли. Сам по себе акт речи требует усилий, и они не могут быть отданы на что-либо другое потому, что расходуются на неё. Кроме того, мы не способны вернуться в прошлое и попробовать сделать что-нибудь иное. Это ведёт к тому, что достаточный уровень сложности структуры будет колебаться в каких-то пределах, и не станет выходить за них.

И ещё одно. Язык – это достижение понимания в заданном коллективе. В нём всегда и всюду присутствуют и те, кто способен на большее, и те, кто не в силах усвоить даже простейшее. Поэтому любая коммуникационная система будет ориентироваться на самый низкий уровень, но не подтягивать отстающих или попросту ленивых к более сложным высотам. В противном случае образуются две структуры вместо одной, и опять внутри каждой из них отметка входа окажется у дна возможностей.

Мы редко воспринимаем свой язык как входной билет, разве что в случае необходимости общаться с иностранцами, и, тем не менее, именно в этой роли он и выступает. Места в зале разные, зачастую с неодинаковыми ценами, но большинство окажется приблизительно схожими, а представление, показываемое на сцене, все увидят одно и то же. Разница, безусловно, всплывёт, но она окажется не столь значительной, чтобы заявлять, будто бы все наблюдали что-то совершенно уникальное и неповторимое. Нарратив, по крайней мере, в своём сюжете, да и по основным линиям, ходам и больше – в том, как он рассказан – будет идентичным для всех посетителей.

Мы разговариваем друг с другом, воспринимая это как данность. Диапазоны, в рамках которых мы сообщаем какую-то информацию, велики, но всё же не настолько, чтобы мы не понимали того, что нам пытаются передать. Именно за это и отвечает структура языка, организующая его поле. Однако помимо неё существует сама система, включающая в себя всё многообразие единиц и составляющих нашей коммуникации. И это подводит меня к первому вопросу о достаточности.

Мало кто задаётся задачей объяснения того, почему в языке имеется ровно столько слов и других элементов, сколько он содержит. В самом деле, отчего наши коммуникационные системы обладают именно таким арсеналом, но не каким-либо иным? Данная проблема, соответственно, распадается на две части. Первая заключается в том, чтобы понять, какие объекты и явления получат своё обозначение, а какие – нет, и вторая в том, чтобы выяснить, когда язык останавливается в своём изобретательском порыве и прекращает, либо серьёзно уменьшает свою созидательную деятельность. Начну по порядку.

Что вообще именуется? Существуют многочисленные предметы, названия которых мы не знаем. Так, скажем, у шпингалета есть ручка, которую почти все её использующие никак не обозначают. Разумеется, его изготовители, вполне вероятно, имеют в своём распоряжении соответствующий ярлык, но также очевидно, что мы взаимодействуем с огромным количеством того, что не удостаивается имени.

Такое положение вещей должно быть с чем-то связано. И я полагаю, что тому есть несколько фундаментальных объяснений. Первое. Нет смысла придумывать название тому, что крайне редко попадает в наше поле зрения. Каждый отдельный человек способен усвоить только часть языка, а именно ту, в которой окажется достаточное количество собеседников, чтобы вообще утруждать себя заучиванием. Здесь мы снова возвращаемся к вопросу затрат и прибылей. Если, например, я начну зубрить те слова, которые окажутся непонятны окружающим, то я столкнусь с непониманием, что автоматически лишит мою коммуникацию её основной функции. Немалая часть нашего лексикона просто обязана быть одной и той же хотя бы потому, что мы общаемся не только с теми, с кем можем установить особые и доверительные отношения, а, следовательно, и условные сигналы, но и с теми, кто совершенно незнаком нам, а потому не разделяет какого-либо тайного знания.

Даже если мы перенесём данные рассуждения в прошлое, то, всё равно, они окажутся верными. Первые популяции людей, очевидно, были не очень велики. Это связано со многими обстоятельствами, но важно другое. Их словарный запас был общим, потому что общей была среда обитания, а, значит, и то, что требовало наименования. Увеличиваясь, группа делилась, но при этом неизбежно сохраняла, по крайней мере, какое-то время совместные знания.

Разумеется, сегодня реальность такова, что она с необходимостью заставляет всякого из нас взаимодействовать по преимуществу с чужаками. Данная ситуация порождает потребность в понимании, вне зависимости от того, что мы предпочитаем лично, но согласуясь с тем, что может понадобиться для общения с посторонними. Это и подводит нас к тому, чтобы учить общепринятое, а не то, в чём мы на индивидуальном уровне заинтересованы.

Из этого неизбежно следует то, что вообще-то весьма внушительная часть нашего лексикона идентична тому, что имеется у соседа. На остальное приходится не так много времени и места. Кроме того, обладая определённой структурой языка, мы способны понимать других в силу их использования её. Так, скажем, различные вспомогательные средства для образования новых слов из старых позволяют нам всем более или менее сносно схватывать то, что имел в виду наш собеседник, пусть мы и не учили конкретно то, что он произносит. Порою даже удивляешься тому, как, скажем, очередная книга находит дорогу в мою голову, ведь я вижу её впервые.