Товарищи
Шрифт:
Некоторое время шли молча. Лес всё приближался к путникам с каждым шагом, вырастая на их глазах и из синего становясь зелёным.
– Лесом пойдём?
– спросил Ефимушкин спутник.
– Краешек захватим, с полверсты этак. А что? А? Ишь ты! Гусь ты, отец честной, погляжу я на тебя!
И Ефимушка засмеялся, качая головой...
– Ты чего?
– спросил арестант.
– Да так, ничего. Ах ты! Лесом, говорит, пойдём? Прост ты, милый человек, другой бы не спросил, который поумнее ежели. Тот бы прямо пришёл в лес да и того...
– Чего?
– Ничего! Я, брат, тебя насквозь вижу. Эх ты, душа ты моя, тонка дудочка! Нет, ты эту думу - насчёт лесу - брось! Али ты со мной сладишь? Да я троих таких уберу, а на тебя на одну левую руку выйду...* Понял?
– -------* "Выйти на одну руку" - значит драться с противником одной рукой, в то время как другая плотно привязана кушаком к туловищу бойца. Противник же действует обеими руками.
– Понял! Дурак ты!
– кратко и выразительно сказал арестант.
– Что? Угадал я тебя?
– торжествовал Ефимушка.
– Чучело! Чего ты угадал?
– криво усмехнулся арестант.
– Насчёт лесу... Понимаю я! Дескать, я - это ты-то, - как придём в лес, тяпну там его - меня-то, значит, - тяпну да и зальюсь по полям да по лесам? Так ли?
– Глупый ты, - пожал плечами угаданный человек.
– Ну, куда я пойду?
– Уж куда хочешь, - это твоё дело...
– Да куда?
– Ефимушкин спутник не то сердился, не то очень уж желал услышать от своего конвоира указание, куда именно он мог бы идти.
– Я те говорю, куда хочешь!
– спокойно заявил Ефимушка.
– Некуда мне, брат, бежать, некуда!
– тихо сказал его спутник.
– Н-ну!
– недоверчиво произнёс конвоир и даже махнул рукой.
– Бежать всегда есть куда. Земля-то, она велика. Одному человеку на ней всегда место будет.
– Да тебе что? Хочется, что ли, чтоб я убежал?
– полюбопытствовал арестант, усмехаясь.
– Ишь ты! Больно ты хорош! Разве это порядок? Ты убежишь, а заместо тебя кого в острог сажать будут? Меня посадят. Нет, я так это, для разговору...
– Блаженный ты... а впрочем, кажется, хороший мужик, - сказал, вздохнув, Ефимушкин спутник. Ефимушка не замедлил согласиться с ним.
– Это точно, называют меня блаженным некоторые люди... И что хороший я мужик - это тоже верно. Простой я, главная причина. Иные люди говорят всё с подходцем да с хитрецой, а мне - чего? Я человек один на свете. Хитровать будешь - умрёшь, и правдой жить будешь - умрёшь. Так я всё напрямки больше.
– Это хорошо!
– равнодушно заметил спутник Ефимушки.
– А как же? Для чё я стану кривить душой, коли я один, весь тут? Я, браток, свободный человек. Как желаю, так и живу, по своему закону прохожу жизнь... Н-да... А тебя как звать-то?
– Как? Ну... Иван Иванов...
– Так! Из духовных, что ли?
– Н-нет...
– Ну? А я думал - из духовных...
– Это по одежде, что ли?
– Вот, вот! Совсем ты вроде как бы беглый монах, а то расстриженный поп... А вот лицо у тебя неподходящее, с лица ты вроде как бы солдат... Бог тебя знает, что ты за человек?
– И Ефимушка окинул странника любопытным взглядом. Тот вздохнул, поправил шляпу на голове, вытер потный лоб и спросил сотского:
– Табак куришь?
– Ах ты, сделай милость! Конечно, курю!
Он вытащил из-за пазухи засаленный кисет и, наклонив голову, но не останавливаясь, стал набивать табак в глиняную трубку.
– На-ко, закуривай!
– Арестант остановился и, наклонясь к зажжённой конвоиром спичке, втянул в себя щёки. Синий дымок поплыл в воздухе.
– Так из каких ты будешь-то? Мещанин, что ли?
– Дворянин, - кратко сказал арестант и сплюнул в сторону на колосья хлеба, уже подёрнутые золотым блеском.
– Э-э! Ловко! Как же это ты без пачпорта гуляешь?
– А так и гуляю.
– Ну-ну! Дела! Не свычна, чай, этакая волчья жизнь для твоего дворянства? Э-эх ты, горюн!
– Ну ладно, будет болтать-то, - сухо сказал горюн.
Но Ефимушка с возрастающим любопытством и участием оглядывал беспаспортного человека и, задумчиво качая головой, продолжал:
– А-ай! Как судьба с человеком-то играет, ежели подумать! Ведь оно, пожалуй, и верно, что ты из дворян, потому осанка у тебя великолепная. Давно ты живёшь в таком образе?
Человек с великолепной осанкой сумрачно взглянул на Ефимушку и отмахнулся от него рукой, как от назойливой осы.
– Брось, говорю! Что ты пристал, как баба?
– А ты не сердись!
– успокоительно проговорил Ефимушка.
– Я по чистому сердцу говорю... сердце у меня доброе очень...
– Ну, и - твоё счастье... А вот, что язык у тебя без умолку мелет, это моё несчастье.
– Ну, ин ладно! Я коли и помолчу... можно и помолчать, ежели человек не хочет слушать твоего разговору. А сердишься ты всё-таки без причины... Али моя вина, что тебе на бродяжьем положении пришлось жить?
Арестант остановился и так сжал зубы, что его скулы выдались двумя острыми углами, а седая щетина на них встала ершом. Он смерил Ефимушку с ног до головы загоревшимися злобой, прищуренными глазами.
Но раньше, чем Ефимушка заметил эту мимику, он снова начал мерять землю широкими шагами.
На лицо болтливого сотского лёг отпечаток рассеянной задумчивости. Он посматривал вверх, откуда лились трели жаворонков, и подсвистывал им сквозь зубы, помахивая палкой в такт своих шагов.