Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
Митька, из всех хранителей самый юный, еще с веснушками на побелевшем заострившемся носу, Андрюху за рукав теребил, спрашивал:
– А может, я ливень сделаю? А? Или не… может, я туман сделаю? Дядь Андрюш, а? Чай, им не видать будет в тумане, так они и уйдут, а, дядь Андрюш? – и бездомные бурундуки возились у него за пазухой.
– Егор их отсюда уберет, – сказал Андрюха. – Уберет гада этого – и остальные уйдут. А мы тогда заживим тут раны… Нельзя так бросать… уйдем – совсем умрет земля.
– Егор! – огрызнулся Николка-страж. Он тоже был еще молод, потому общение с людьми не успело научить его сдержанности. – Пока Егор там языком треплет, здесь убивают, чтоб их! Ждать, что ль, будем?!
И рванул арбалет с плеча. Вооружение стражей никогда не было таким серьезным и страшным, как у охотников, но его стрелы никому не показалось бы мало – Марфа и Андрюха схватили его за руки.
– Да чего вы в самом деле?! – выкрикнул Николка, отбиваясь. – Когда Андрюха вчера дерево на этого елода опрокинул – он, в своем праве, стало быть, был – а у меня что ж, души, что ль, нет?
– Он из-за филина, – сказала Марфа, но руки убрала.
– А я из-за всего. Пустите, ну! Я сам этого купчину сейчас…
Федор как почувствовал – пошел к лошадям. Николка рванулся изо всех сил – и Андрюха его отпустил. Николка швырнул стрелу на арбалет и принялся натягивать тетиву. Федор вскочил в седло, Игнат и Кузьмич – за ним, и в тот момент, когда Николка вскинул арбалет, между спиной Федора и острием стрелы уже встали черные стволы уцелевших деревьев.
– Гадина! – закричал Николка и, прежде чем его успели остановить, спустил тетиву.
Стрела с черным оперением вонзилась в шею управляющего.
Управляющий охнул и схватился за шею.
– Ох, и прострел же, – пожаловался десятнику. – Аж головы не повернуть. Застудил, не иначе…
– Мало тебе, гнида, – прошипел Николка. – Я тебя еще доеду! Я тебе еще вечером покажу, погань!
– Что это ты, малой, показывать собрался? – спросил Андрюха. – Не будет ли? Государь-то…
– Вольно Государю! – глаза Николки загорелись тем темным пламенем холодной злобы и презрения к людям, какое можно увидеть разве что в мрачных глазах старого охотника. – У Государя, чай, угодья – весь мир. Что ему – вырубка какая-то? Людей жалеет. Соль мира. Соль мира, гляди-ка! Миру-то солоно пришлось от соли этой!
– Государь поболе тебя, чай, видит…
– Его святая воля. Я супротив – ни-ни. А только вечером… Я не я буду, если не обращусь… туда!
И ткнул большим пальцем под ноги так, что шевельнулась земля.
– Ты бы полегче с ними, – пробормотал Андрюха, но уже мягче. – Ты ж их не угомонишь потом. Это такие силы…
– А что мне? – Николка ухмыльнулся. – Я – Государев воин. Мне они сродни. Я их подниму, я и уложу, не бойсь. Да и не стану всех-то – так, лишь тех, что выше. Так только – чтоб обгадились разок, да разбежались, портки теряя. Ведь стоят же.
Лешаки переглянулись.
– А пусть, – ожесточенно сказала Марфа. – Пусть пугнет. Так и надо. Позабавимся.
– Нашла время для забавы, – проворчал Андрюха и невольно улыбнулся. – Только ты, Николка, гляди мне, ты бережно с ними, не буди всех…
Митька в порыве чувств обнял Николку за шею.
– Ты, дядь Никола, давай. Ты давай, а я тебе туман сделаю. Я тебе сделаю, что хошь, ты только пугни их, тошных…
Николка потрепал Митьку по голове.
– Ты сделай, бурундучий царь. Я тебе скажу, когда и как, а ты уж сделай.
Егорка подошел к дому, постоял у плетня.
Дом был хорош, велик, добротен, построен на много лет. Толстые бревна, складывающие стены, почернели от непогод. От дома несло ушедшим теплом и давней раздирающей болью. Во дворе возились дети – девочка лет двух-трех и парнишка постарше. Баба с круглым красным лицом кормила кур.
– Эй, красавица, – окликнул Егорка вдруг охрипшим голосом.
– Это я-то тебе – красавица? – фыркнула баба, отряхнув руки и подходя. – Чего надо?
– Мариных дом, что ли?
– Вспомнил, – баба поджала губы, ее лицо сделалось враждебным. – Уехали Марины-то. Вот уж лет двадцать тому. И нечего.
– Что – нечего?
– Шляться тут нечего! – огрызнулась баба. – Клим, куда полез, анафема?! Я вот задам-то тебе!
Егор побрел прочь. На душе было так тяжко, что слезы наворачивались на глаза.
– Ты, цыган рыжий, – окликнули сзади. – На что Марины-то тебе?
Егорка моргнул, обернулся.
Пожилой мужик с сивой бородой, с обветренным лицом в глубоких морщинах, глядел на него с любопытством и скручивал «козью ножку».
– Мать наказывала Ульяне Протасьевне кланяться, – сказал Егорка. – Куда уехали-то?
– Не сказались.
– А тебя, добрый человек, как звать?
Пожилой ухмыльнулся.
– Алемпием. А у тебя, ветром подбитый, никак мать есть?
– Была. Померла.
Ухмылка сползла с Алемпиева лица. Он закурил наконец цигарку.
– Все помрем… А откуда Ульяну знала мать-то твоя?
– Не сказывала…
– А уехали уж давно. Как Фенька-то померла, так и уехали, – сказал Алемпий.
– А где ее похоронили? – спросил Егорка.
– Феньку-то? Да при тракте, за околицей. Известно, как самоубийц хоронят. А на что тебе?
– Отчего – как самоубийц? – Егорка взглянул беспомощно.
– Не слыхал что ли? Да уж оттого… Нечего тут… – Алемпий затянулся и закашлялся. – Так уж…
Егорка тронул его за рукав, заглянул в лицо.
– Дяденька Алемпий, пожалуйста! Сделай милость, расскажи, а то душа у меня будет не на месте!
Алемпий нахмурил брови, отчего они встопорщились, как пучки мха. Вздохнул.