Трапеция
Шрифт:
Горло болело.
Я что, кричал?
Марио сидел перед зеркалом в гримерной. Стелла обнимала его, упираясь
подбородком ему в плечо, и смотрела с той же нежностью, с какой смотрела на
Сюзи.
Поздно.
Томми знал, что были времена, когда Люсия смогла бы достучаться до сына. Но
она, слишком поглощенная собственными мучениями, своей борьбой, никогда не
располагала ни временем, ни душевными силами для нежеланных детей. Лисс
тоже предпочла сдаться.
Возможно, если бы Сюзан не была такой сучкой…
Лицо Марио было спокойно каменным спокойствием, и когда Томми приблизился, Стелла украдкой, беспомощно пожала плечами, выпрямилась и вышла.
Марио растер сигарету в пепельнице. Встал одним яростным кошачье-гибким
движением и взял Томми за плечи.
– Мне все равно, что говорит Анжело! Я сделаю все так, как планировал! Так, как
сделал Парриш, так, как оно должно быть!
Ладони его передвинулись ближе к шее Томми – наполовину угрожающе, наполовину ласково.
– И не смей говорить мне, что я не смогу, Везунчик! Не смей!
Томми вывернулся.
– Не стану. Не сейчас. Ты слишком напряжен, Мэтт. Я видел, как ты в таком
состоянии проваливал полтора сальто. Сядь и возьми себя в руки. Зачем ты
позволяешь Анжело так с собой поступать? Он этого не стоит!
Все эти годы. Все эти годы я был с ним. Но ему все еще нужно одобрение
Анжело. Его любовь.
Марио вспыхнул, словно невысказанные слова достигли его ушей.
– Пусть катится к черту!
Он обнял Томми.
– Помнишь первый раз, когда ты выступал с нами, Везунчик? Первый раз, когда я
сделал тройное в манеже. Анжело тоже не хотел, чтобы я пробовал!
– Разумеется, помню, – Томми повернулся, перехватил запястья Марио и прижал
его руки к бокам. – А еще я помню, что Анжело сказал тем вечером, и он был прав.
Он сказал: «Сядь и успокойся, подыши, а не то я запрещу тебе пробовать».
Томми усадил его за стол.
– Кто ты такой, чтобы мной распоряжаться! – вспыхнул Марио.
Томми заглянул ему в глаза.
– Твой ловитор. Вот кто я. Дай взглянуть на запястья. Гримеры ничерта в этом не
смыслят. Сожми кулаки.
Да. Эта была суть того, чем он являлся. Всего, что было между ними.
Я твой ловитор. Вот кто я.
Их глаза на секунду встретились в зеркале, и, несмотря на грим, Томми снова
осознавал, кто он, четко понимал, кто они. Вольтижер и ловитор. И этим все было
сказано.
В дверь постучали – она, неплотно прикрытая, распахнулась.
– Сантелли? Готовы?
Томми прошептал скорее умоляюще, чем повелительно:
– Andiamo!
Марио собрался с духом, навесил хрупкую маску нормальности.
– Да, готовы.
Сантелли всегда готовы…
Анжело ждал их у подножия аппарата. Он выглядел потрясенным, и Томми
почему-то вспомнил, каким он был после смерти Папаши Тони. Опустошенным.
Выжатым досуха. Марио, не глядя, прошел мимо, а вокруг вспыхивали
прожекторы, операторы отставляли в сторону стаканчики кофе, тушили
сигареты, готовились к работе. Анжело поставил ногу на лестницу, придерживая
ее и одновременно не давая Марио подняться. Томми, готовый идти к своему
концу аппарата, остановился.
Снова проблемы? Я только что его успокоил… Анжело хочет убить его?
– Прочь, – процедил Марио. – Я лезу наверх.
– Мэтт, ты неправильно меня понял, – сказал Анжело. – Ты не можешь делать
мою работу – точно так же, как я не могу делать твою. Считаешь, я бы поймал
тебя сейчас на тройном? Нет, даже за миллион долларов! Я бы побоялся
пробовать. Знаешь, почему?
Его голос упал до шепота, который мог расслышать только Томми.
– Я бы боялся потерять тебя… как потерял Папашу… или даже хуже. По своей
ошибке. Я никогда не был таким уж хорошим ловитором. Мне далеко до тебя. А
ты это все, что осталось… ты и Томми – это все, что осталось от Летающих
Сантелли. Ты – все, что у меня осталось. Не поступай так со мной. Ragazzo…
Matteo… to sei… sempre… e ancor… fanciullo mio… figlio mio…
Лицо его подергивалось. Он сглатывал снова и снова.
Марио был бледен, как собственный костюм. Он слепо протянул Анжело руку, и
тот машинально ухватил его за запястье. Потом заговорил, взяв – почти – голос
под контроль.
– Ragazzo, ты помнишь, что говорил Барни… надо всегда иметь в виду
возможность сломать себе шею. Иметь в виду возможность! С этим ничего не
поделаешь, таково наше искусство. Но ты вознамерился ее сломать! Ты
переживешь… переживешь такое отношение не лучше, чем пережила Терри.
Послушай меня, fancullio… разве я когда-нибудь учил тебя неправильному?
Скажи… учил?
Марио покачал головой. Они все еще держались за руки, и Анжело мягко сжал
его пальцы.
– Сантелли не играют в глупые игры со смертью. Что бы сказал Папаша Тони?
Если я хоть чему-то тебя научил, Мэтт, надеюсь, я научил тебя и этому.
Храбрость тут ни при чем, figlio. Боже, неужели ты думаешь, что обязан что-то
подобное мне доказывать? Мне, fanculio, после всего, через что мы прошли с