Третья террористическая
Шрифт:
Хотя бы…
Если нет голов, то должны быть, как минимум, толевые, пусть даже нереализованные ситуации.
И не грозили…
— Но, наверное, они кого-нибудь избили или что-нибудь требуют?
Когда нет голов и нет толевых ситуаций, приходится рассуждать о финтах, подсуживании и грубости на поле. Чтобы хоть о чем-то говорить…
Но даже избиений и ультиматумов — не было.
Ничего не было…
Террористы были вялы, власть инертна. Некоторую активность проявляла только толпа. Но она никак не могла прорвать оцепление.
В разворачивающейся трагедии возникла затяжная пауза — террористы не хотели, власть — не могла…
«Почему именно они?.. — размышлял про себя Умар Асламбеков. — Почему не кто-нибудь другой — не милиционеры или военные? Или хотя бы взрослые мужики?..»
Умар сидел с автоматом на коленях против заложников. И чувствовал себя отвратительно. Потому что заложниками в основном были женщины и дети. По крайней мере, в его секторе.
Он готов был воевать, он должен был воевать, чтобы отомстить за своего отца, чтобы перестать быть изгоем, но не с этими же!.. Судьба обошлась с ним очень сурово, подсунув в качестве противников именно их. Судьба была злодейкой, ей зачем-то понадобилось сделать из него убийцу детей и женщин!
«Надо отпустить детей, женщин, стариков, оставив одних только молодых мужчин, — думал он. — Нельзя воевать с женщинами и детьми — они ни при чем…»
«Надо их отпустить, к чертовой матери, всех этих баб и весь этот детский сад! — лихорадочно соображал Аликбер. — Ну их к дьяволу!.. За своих баб и детей они их тут всех до одного перемочат! Надо отпустить их, чтобы менты не стреляли, попугать их маленько, а потом сдаться. Может, тогда все это сойдет за „хулиганку“…» Жаль, что заправлял всем этим делом не Аликбер…
Магомед Мерзоев тоже не готов был стрелять в детей. Особенно после того, как в нем, как в коконе, заворочался Сашка Скоков. Ментам он запросто бы, не дрогнув, перечеркнул горло кинжалом. Но не детям же!..
Магомед сел на автобус, который привез его не из Чечни в Россию, а в прошлый его мир, в котором детей и женщин убивать было не принято. Да и мужчин тоже…
«Сколько можно тянуть? Надо кого-нибудь из них убить и выбросить его тело на улицу!» — очень здраво, по-взрослому размышлял Мурад. Чтобы ни кто уже не сомневался. Потому что он видел, как смотрел на детей и женщин Умар и как отводил глаза в сторону Магомед. Если кого-нибудь убить, то тогда все станет всерьез, и никто не сдастся, и они выполнят свой священный долг до конца! Несмотря ни на что!..
Мурад был мальчик, но он был куда умнее своих старших «братьев», потому что предпочитал не болтать, а действовать.
Еще один, заменивший в их пятерке выбывшего по болезни Аслана Салаева, боевик вообще ни о чем не думал. Он был совершенно спокоен и был готов стрелять, если нужно будет стрелять, в кого угодно. Потому что русские убили у него всю семью — убили мать, отца, жену и трех детей. Детей и жену завалил в погребе, где они прятались от обстрела, попавший в его дом снаряд. А потом туда, где они шевелились, потому что были еще живы, бросили гранату наступавшие десантники.
Что ему до чужих детей, когда русские не пощадили его? Их смерть угодна Аллаху! Если они здесь, то, значит, он выбрал именно их, а не кого-то другого, и так тому и быть! Пусть умрут они и он…
Отсюда он готовился попасть сразу в рай, где очень хорошо, очень сытно и нет войны…
— Извините… — робко сказала одна из заложниц, сидевшая в их секторе. — Но мальчик хочет в туалет.
На коленях у нее сидел ее маленький сын.
— Да, да, конечно, — засуетился, вскочив на ноги, Умар Асламбеков, лихорадочно крутя головой, чтобы увидеть, куда можно отвести мальчика…
Но отвести его никуда не удалось.
— Сиди! — коротко и свирепо сказал Мурад, поведя автоматом в сторону женщины.
Та побледнела и замолкла, изо всех сил прижав к себе мальчика. И мальчик, который до того беспрерывно теребил ее и что-то шептал на ухо, затих, испуганно глядя на страшного дядю.
Но мальчик не мог терпеть долго и не мог бояться бесконечно. Потому что сидел на коленях у своей матери, которая была его защитой.
Он захныкал и стал проситься в туалет.
— Потерпи, — шептала ему на ухо мать. — Потерпи еще немножко…
Умар растерянно смотрел на мать с ребенком, на вдруг непонятно отчего рассвирепевшего Мурада. Ему было стыдно и жаль женщину, но он боялся Мурада. Он, сорокалетний мужчина, боялся пятнадцатилетнего мальчишку! Потому что этот мальчишка не боялся никого и ничего.
Мурад ничего не сказал ему, но Умар молча сел на место, ненавидя себя за слабость. И просто ненавидя себя… За то, что оказался здесь, что не нашел в себе сил остаться там, в Европе, что не способен пойти против Мурада и здравого смысла… За то, что запутался…
Мальчик хныкал все громче и громче. Терпеть его просьбы и всхлипы было почти невозможно.
— Пустите ребенка, — подал голос пожилой мужчина.
Мурад словно ждал этой реплики. Он вскочил, схватил мужчину за шиворот и потащил в сторону.
— Молчать! — кричал он. — Молчать, шакал!
Он переменился в лице и, вдруг быстро перехватив автомат, ударил мужчину прикладом в лицо, свалив на пол. И ударил еще раз, так, что по полу брызнула кровь.
Женщина в ужасе смотрела, как бьют, как убивают мужчину, который вступился за ее ребенка. Она смотрела, с силой прижимая лицо мальчика к себе, чтобы он не мог повернуть голову, не мог видеть происходящего. Она давила так сильно, что мальчик стал пищать и вырываться из ее рук.
Мурад бил по голове, по плечам, по рукам катающегося по полу мужчину, намереваясь убить его. Но его остановили. В этот раз остановили. Как видно, смерть заложников не входила в планы террористов. Пока…
Но чуть позже не в их, в другом секторе убили какую-то женщину. Как — никто не видел. И даже не все слышали. Просто где-то за стеной глухо простучала дробь короткой очереди, а спустя некоторое время к ним подошел Мурад.
И все всё поняли.
Потому что увидели его лицо — возбужденное, но все равно очень спокойное, увидели его глаза и сообразили, что он там был и, возможно, стрелял именно он и готов стрелять и дальше — в женщин и в детей тоже! Хоть в кого!..