Чтение онлайн

– Хей, Левеллен, - тихонько сказал я. А потом повторил еще тише: - Лу Эллен.
– Да, это, пожалуй, подходило.

Я изумил ее несказанно. Она перестала раскачиваться, села очень прямо и уставилась на меня. Затем встряхнула головой, откидывая волосы и поинтересовалась:

– Откуда ты знаешь? Это идея моего деда. Вся родня ворчала, что это слишком громоздко. И что нельзя каждый раз, подзывая ребенка, выкрикивать такое странное имя. Лу Эллен Левеллен. Я даже не знала обо всем этом, пока, кажется, лет в десять, не потребовала назвать меня другим именем мне осточертела и Линда, и Гуля, и меня называли Лу Эллен... да, года два по меньшей мере. Я теперь и забыла об этом.

– Мне просто показалось подходящим.

– Ты и в самом деле собираешься впредь называть меня так?

Близость, родившаяся из ощущения дыхания на собственной коже, никуда не исчезла, несмотря на то, что Гуля от удивления даже слегка отодвинулась от меня.

– Наверное. Если, конечно, ты не против.

– Я в восторге. Трэвис. Наверное, это глаза. Наверное, я сама хотела, чтобы ты увидела это. И ты этого хотел. Я действительно "вещь в себе". Все то, что я тебе тут наговорила насчет Говарда... Ты можешь смотреть в его глаза восемь часов в день, хоть весемь дней в неделю, и они всегда будут просто карими глазами, словно из стекла. Тебя просто отбрасывает, как мячик. Он смотрел на меня так, как смотрели в детстве на мои куклы.

Она снова тихонько раскачивалась всем телом, словно во сне. Я вдруг почувствовал себя настоящим инквизитором. Надо с этим заканчивать, решил я и встряхнулся.

– А ведь ты знаешь, почему они смеялись над тобой.

Она распрямилась, словно стальная пружина.

– Я не желаю говорить...

– Говорить о чем-либо, что, наверное, не удалось, думать о чем-либо, что, наверное не удалось. Ты хочешь быть прекрасна во всем.

– Но почему, почему ты... так превратно меня толкуешь? С чего ты вдруг вообще заговорил о том, каково мне в постели?

– Потому что это ьыл шуточный брак, дорогая моя. Ни желания, ни томления, ни страсти. Брак добрых друзей. Брак сестры и брата. Вспомни, как вы поцеловались после венчания. Так целуются сорокалетние супруги при встрече в аэропорту!

Ей пришлось нехотя признаться. Сначала ничего не получалось у нее она просто не возбуждалась. Но мало того, что не могла возбудиться она, сексуальность Говарда тоже была весьма относительна. Сплошные мышцы, быстро возбудимые, быстро успокаивающиеся. Первые дни они всячески эксперементировали, перепробывали чуть ли не все позы, чуть ли не все места на яхте. И самое ужасное: никакой заботливости, никакой ласки, никакой романтики.

– Совсем как те ужасные шоколадки, - вздохнула она под конец.

– Какие шоколадки?

– У него всегда были огромные запасы шоколада. Он говорил, что он шоколадоман. Он мог бросить не середине все, что угодно - расчет курса, готовку ужина, фиксирование такеллажа - и помчаться вприпрышку к холодильнику за очередной шоколадкой. Хруп, хруп, хруп - и ее уже нету. Тогда он вытирал ладонью губы и мчался доделывать то что бросил. Когда это случалось не слишком часто, я относилась к этому спокойно, вернее, пыталась относиться спокойно, но когда работа не терпит отлагательств, и вы ее делаете, а твой партнер вдруг куда-то убегает каждые полчаса, кто угодно выдет из себя и вдруг куда-то убегает каждые полчаса, кто угодно выдет из себя и начнет думать о новом партнере.

И к Виргинским островам их ночи уже проходили совсем не так, как в начале. Он соял на вахте, спускался, будил ее; она поднималась на вахту, он ложился спать. Вместе они не спали.

– Папы уже не было, Скотти оказался невероятной ошибкой, я извелась и была как будто все время во сне, а когда подняла голову, чтобы оглядеться, рядом увидела Говарда, занимающегося моим хозяйством, всеми моими делами. И мне показалось, что это не самый плохой образ жизни. Что-то очень надежное, теплое и устойчивое.

– А потом тебе стали сниться кошмары.

Она кивнула.

– Нет, правда, откуда ты все знаешь? Очень страшные и очень настоящие. Они у меня потом стояли целыми днями перед глазами. Все-таки со мной, наверное, и в самом деле что-то не в порядке. Часто мне снилось, что у меня в груди две такие ровные страшные дыры. Я старалась никому не говорить об этом, я не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Мне казалось это ппросто позорным. Как будто у меня не груди. Я даже пыталась одно время подкладывать что-нибудь объемное в лифчик, но это оказалось так неудобно...

– И еще у тебя постоянно коченели руки?

– Послушай, Трэвис, тебе уже говорил кто-нибудь, что ты - очень странное существо? Вот здесь, по краю кистей. Они у меня просто немели. И большие пальцы тоже часто не слушались. А иногда у меня немели и губы рта невозможно было раскрыть.

– Плюс проблемы с желудком?

– Слушай, док, какой колледж вы кончали? В самую точку!

– Теперь припомни. Было ли в твоей жизни такое, что чувствовала себя совершенно разбитой, ни на что непригодной и ни к чему неспособной? Теряла вкус к жизни, так сказать?

– Да, бывало. После маминой смерти. У меня тогда не осталось никаких чувств, только ощущение, что в этом есть и моя вина, что если бы я не была такой никчемушницей, она бы не заболела и не умерла, и осталось бы со мной. Я как будто загоняла себя все глубже и глубже. И спала сутки напролет. Есть не хотелось, вся еда была на один вкус. Я сидела дома, не хотела никуда выходить. Папа тогда потащил меня в клинику, на обследование. По-моему, они перепробывали на мне все тесты, известные в мире. А потом порекомендовали отдать меня в какую-то специализированную школу. Но он только взял у них рецепт какой-то дряни, на которой они настаивали. От нее я стала раздражительной и нервной. У нас бывали ужасные сцены. Он кричал на меня, что я повергаю его в уныние. И я от безысходности стала изучать навигацию, и корабельное дело, и морские карты... И тгда папа не кричал на меня, а говорил, что я особенное, прекрасное создание. Умное, послушное, славное. Я стала работать по-настоящему, постепенно успокоилась. И к тому времени мы приехали во Флориду, со мной уже все было совсем в порядке.

– У меня к тебе последний вопрос, Лу Эллен.

– Хорошо бы и вправду последний! У меня кружится голова и урчит в животе, вот до чего мне хочется спать!

– Любишь ли ты себя?

– Что за дурацкая постановка вопроса?

– Любишь ли ты, Линда Левеллен Бриндль, Линду Левеллен Бриндль как отдельно взятое существо?

– Как может кто-нибудь говорить, любит он себя как человека или нет?

– Ну а все-таки?

Она передернула плечами.

– Ты ведь хочешь правдивый ответ?