Тревога
Шрифт:
Павлик фыркнул и прислонился головой к Викиному плечу. В этот день он перестал ее стесняться. Когда хотел обратить на себя внимание, просто брал и поворачивал руками Викино лицо. Вообще обращался с нею так, как будто она была его мама.
Все до единой крошки, за исключением, конечно, «осетрины в меду», было съедено.
Ленька ел без разбора. Ел то, что ему давали, и не понимал, почему еда вызывает смех.
Марс получал от каждого по кусочку и не ленился каждого благодарить. Теперь уже точно было известно, как пес говорит «спасибо» — два медленных взмаха хвостом. «Большое спасибо» — много энергичных взмахов. «Я счастлив» — частое, напоминающее движение веера в жаркий день, махание тем же хвостом плюс тонкий, задушевный свист.
Хлебные крошки Костя высыпал на песок — для птиц.
Как только показались первые дома, Володя, смущаясь, сказал:
— А теперь я побегу, а то…
— ... мамочка будет беспокоиться — ах, ах! — ехидно закончил Гриша, но смешков не дождался.
На каком-то перекрестке незаметно покинул их Леня.
Остальные двинулись к Гришиному дому — Вика дала слово бабушке Юлии, что приведет Павлика сама.
Когда компания свернула с Коммунального проспекта на улицу Энтузиастов, Павлик резко потянул Вику назад:
— Я не пойду домой!
Костя подошел к ним. Павлик по очереди заглянул в глаза сначала брату, потом сестре и твердо и спокойно сказал:
— Я хочу жить у вас!
— Чиво, чиво?!
Вика с упреком посмотрела на Славу, наклонилась к Павлику — она не знала, что ему сказать. Он не двигался и ждал. Она хотела поправить воротничок, но мальчик отстранился.
— Кончай капризы!
Это сказал Гришка.
Павлик на Гришу даже не взглянул, он поднял глаза на Костю:
— Если у вас нет для меня кровати, я могу спать на стульях.
«Еще чего не хватало!» — с раздражением думал Слава, но молчал. Он видел, как нервничает Вика, и злился на мальчишку за то, что он липнет к ней.
Вика снова взяла Павлика за руку. Он обрадовался и опять доверчиво посмотрел на брата и сестру, уверенный, что теперь они поведут его к себе.
— Пошли скорей, — сказала Вика как ни в чем не бывало, — бабушка, наверное, беспокоится.
Брат и сестра потянули Павлика вперед, но он с гневом выдернул руки, спрятал их за спину и боком стал двигаться к забору. Гордость помогала ему не заплакать. Прислонившись к забору, он поглядывал оттуда на тех, кто бросал его в беде, и молчал.
— Ты же не маленький, — осторожно начал Костя, — ты же умный…
— Мне надоело быть умным!
— Ну хорошо, пускай тебе надоело, все равно ты должен понять: ведь получится, что мы тебя похитили…
— Ничего подобного, я сам захотел! Я же сам первый сказал!
— Это верно, и все равно так не делают… бабушка тебя любит...
— Никто меня не любит!
Павлик сказал это холодно, даже без горечи. Он дубасил ногой забор и смотрел себе на ногу, потом взглянул на Костю и тем же тоном продолжил:
— Ты тоже можешь меня не любить! Я тебя не просил!
Гриша стоял в стороне, скрестив руки на груди, и поплевывал. А когда и это ему надоело, сказал:
— А ну вас всех… развели церемонии...
Павлик от этих слов выпрямился, точно его шлепнули. Ни на кого больше не взглянув, повернулся и пошел к своему дому.
Когда ребята нагнали его, он ничего им не сказал, не обернулся даже. Он шел очень быстро, позволяя смотреть на свои разгневанные красные уши, на разгневанную курточку и доведенные до бешенства сандалии, из-под которых вспышками выскакивала пыль,
В дом за ним пошла одна Вика.
Уже у лестницы она шепотом остановила его. Шепотом друга и заговорщика. От тревоги, которая была в ее голосе, Павлик ненадолго размяк. Он стоял повесив голову. Она присела перед ним на корточки, в надежде глазами досказать то, что не может уместиться в словах, но Павлик упорно не поднимал головы.
— Пока не поздно, давай подумаем, что делать, ревом ты ничего не добьешься.
Он испытующе взглянул ей в глаза.
— Мы сейчас войдем, и ты будешь молчать, ладно? Ты не будешь говорить бабушке дерзостей, а я попробую ее уговорить. Ты знаешь, что я ей скажу? Я ей скажу — пусть она отпустит тебя к нам на немножко, ну, как будто бы погостить… Тогда будет совсем другое дело, ты понял?
Он понял. Он кинулся ей на шею и стиснул так, что Вика пискнула.
— Вот пьявка, — сказал Слава, когда они остались с Костей вдвоем.
— Зачем ты так говоришь?
— А чего ему не живется — одевают, кормют, поют… такой шкет, а у него уже двухколесный велосипед есть — можешь посмотреть, во дворе стоит.
— Это разные вещи.
— Конечно, маменькиным сынкам всегда чего-нибудь не хватает.
— Как тебе не стыдно, у него ведь мамы нет.
— Ну и что из того, зато две бабки соревнуются, которая лучше ему угодит… а теперь захотел, чтобы и вы с ним вожжались!
Отчаянный рев Павлика прервал этот разговор.
Костя и Слава уставились па окно. Марс тоже поднял голову и слушал. Минуты через две появилась Вика. Вид у нее был такой, что даже брат ни о чем не спрашивал. Они быстро уходили от дома, похожего на шоколадный торт.
Только дети и давно знающие друг друга старики умеют продолжительное время идти молча.
Когда они наконец свернули на Почтовую, Марс натянул поводок.
Костя толкнул сестру и тихо сказал:
— Видишь?
Вика кивком головы ответила «да».
В последнее время Марс уже с угла Почтовой натягивал поводок и рвался к дому, а когда его, набегавшегося за день, спускали во дворе с поводка, начинал вдруг носиться с такой неожиданной, с такой неистовой радостью, что Костя обалдевал от удивления. Не верилось ему, что пес успел настолько полюбить свой новый дом. Костя не знал, что Вика посоветовала Славе снимать с овчарки ошейник, когда они возвращались домой. «Марсику жарко», — говорила она. Слава недоверчиво хмыкал, но слушался. А Марсик праздновал свободу. На этот случай в каждом живом существе дремлют силы почти сверхъестественные, и, кажется, нет такой усталости, которая могла бы этому помешать.