Чтение онлайн

— Он помог нам, — сказал Упрям, у которого перед глазами наконец-то перестала раскачиваться поляна. — Если бы не Хэк, меня бы убили. И Светорада тоже. Разреши ему остаться свободным, Лас. Если только ты, — повернулся он к орку, — не солгал и действительно готов искупить вину, сказав всю правду нашему князю.

— Я только об этом и думаю! — объявил орк, клятвенно прижимая лапу к груди. — Мой народ предан, и я смогу отомстить лучше всего, ответив на все вопросы. У нас общий враг.

— Ты знаешь его имя? — с надеждой спросил Упрям.

Хэк развел лапами:

— Мы все называли его Хозяином, и только. Но я знаю, что он местный чародей.

— Тьфу, пропасть! — ругнулся Упрям, ловя недовольный взгляд Ласа. — Слушай, ну он старый или… не очень?

— Да мне трудно сказать, — робко ответил Полководец, чувствуя, что от его ответа зависит что-то важное; вернее, могло бы зависеть. — Вы же, не ромеи, все бородатые, а люди для нас и так-то на одно лицо. Ну, пожалуй, все-таки не очень старый.

— Ага! — радостно воскликнул Упрям.

Лас, однако, не разделил его чувств:

— Это еще ни о чем не говорит. Вот если ты, Хэк, узнаешь его в лицо…

— Узнаю! — пообещал орк. — Я на его рожу насмотрелся.

Лас, поразмыслив еще, решил:

— Оставляю тебе свободу, иноземец Хэк, но обязываю разоружиться и быть поблизости. Ты предстанешь перед княжеским судом. Залогом милости князя да пребудет твоя честность.

Упрям побрел на край поляны. Там разгоряченный Ветерок передними копытами и мордой, фыркая, отваливал навя, что Буяна придавил. Ученик чародея, не говоря ни слова, помог ему — и обнаружил, что пес еще дышит!

— Нещур! — позвал он. — Буян-то жив! Сможешь залечить его?

— А Светорада кто лечить станет?

— Нещур, это же тот самый пес. Он нам поможет, честно-честно! Пожалуйста, Нещур…

— Грузи на коня, — согласился волхв.

— «Необязательное будущее»! Прекрасно сказано, а самое удивительное — это абстрактное понятие выражено просто и ясно, без использования заимствованных терминов. Да, велик и могуч русский язык.

— А что, были какие-то сомнения? — повернулся к собеседнику Наум.

Toт лишь руками всплеснул:

— Дорогой мой, в мире, где ты находишься, под сомнение ставится практически все!

— И это меня тревожит, — вздохнул чародей. — Потому что наши миры, несмотря ни на что, очень похожи.

— Позволь не согласиться. Уже различная судьба древних — с нашей позиции — государств говорит о многом. В вашем мире определяющим фактором является магия, в то время как у нас в основе социальной и политической эволюции лежит научно-технический прогресс. Э-э, то есть…

— Я понял, — успокоил Наум. — Но ведь главное — итог, верно? Меня в вашем мире больше привлекает основное вероисповедание — та же суть, что у ромейского единобожия, но, по всей видимости, совершенно иная судьба.

— Конечно! В мире магии эта вера и не могла распространиться…

— Уверен, все еще впереди, — возразил Наум. — Суть одна: прощение грехов и утешение страждущих. Представь себе руины горделивой империи. Что должны чувствовать ее жители, понимая, что своими руками выкопали себе яму и погубили великое наследие? Вина терзает обитателей Старого Рима — единобожие дает прощение. Горечь накатывает при каждом взгляде вокруг, ибо все говорит об утратах — единобожие утешает. А как не озлобиться на весь мир и не превратиться в варваров, которых еще недавно презирали? На то есть заповедь любви… Суть одна, а значит, одним должен быть и итог. К одной и той же вершине можно прийти разными дорогами.

Собеседник чародея улыбнулся:

— Все пути ведут в Рим — так у нас говорят. Сами римляне, конечно.

— Вот это и наводит на размышления. Скажи, друг, мне показалось или сотовые зерцала действительно напоминают кое-что, виденное мною здесь, у вас?

— Напоминают? Да один к одному! Если бы торгаш не уверял, что это индийское изобретение, я бы заподозрил, что кто-то из моих соотечественников уже осчастливил ваш мир своим посещением.

— И что ты можешь сказать об этом сотовом чуде?

— Ну что… очень удобная вещь. Настолько удобная, что многие к ней привыкают и уже не могут расстаться. Молодежь особенно подвержена сотовой заразе — это предмет ее мечтаний, предмет гордости и постоянного любования, предмет зависти и частенько, подозреваю, предел мечтаний.

— Скажи, мой друг, а это техническое чудо меняет образ мыслей?

— Не то слово. Как и всякая новинка…

— Вот об этом я и подумал, — печально вздохнул Наум.

— В нашем мире волшебники стараются создавать только то, что соответствует образу мыслей, а не перекраивает его под новые нужды.

— У нас это назвали бы консерватизмом и реакционерством.

— Боюсь, этих страшных слов я не понял, — сознался Наум. — Но звучат они как ругательства.

— В определенном смысле так оно и есть.

— Разве у вас считается, что ломка мышления — это благо? Впрочем, почему я спрашиваю: в мире, где под сомнение ставится решительно все, иначе и быть не может.

— Ну, это вопрос развития! Человек не должен останавливаться на месте, ему надлежит всегда идти вперед.

— Идти — а не мчаться как оглашенному, не разбирая дороги. А у вас, куда ни посмотри, всюду говорят о повышении скоростей… Впрочем, извини, не мне ругать ваш мир. Всяк сверчок хвалит свой шесток.