Три легенды
Шрифт:
– Костлявая, – сказал Тин.
– Что?
– Ты костлявая. Сплошные мослы, – он пощекотал мизинцем ее голый живот, медленно провел ногтем по коже, коснулся груди. – Впрочем, не везде. Кое-где ты очень даже ничего.
– Я ведьма, – сказала она. – Я должна быть костлявой.
Он приподнялся на локте, заглянул ей в лицо, пытаясь понять, шутит она или говорит серьезно. Спросил:
– Правда?
– Да, – она улыбнулась. – Ты хоть раз слышал про ведьм-толстух?
– Слышал, – он навис над ней, поцеловал в губы, провел рукой по бедру…
– Подожди! – остановила она его. – Давай пока просто поговорим.
– А я хочу повторить.
– Ночь длинная.
– Жизнь еще длинней. И все равно ее всегда не хватает.
– Ты говоришь словно старик.
– А я и есть старик. Двадцатидвухлетний старик.
– Тогда я старуха.
– Двадцатилетняя костлявая старуха, – подхватил он.
Они засмеялись. Сцепили руки, обнялись. И долго лежали так, ничего не говоря, но все понимая без слов.
Высоко в небе мерцали звезды. И месяц – острый, новый – словно трещина в темном небосводе.
– А знаешь, – задумчиво сказала она, – я хочу, чтобы у меня родилась девочка.
– Ты не шутишь? – он коснулся губами ее губ и повторил, передавая свои слова изо рта в рот: – Не шутишь?
– Нет…
– Ты выйдешь за меня?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я ведьма.
– А я буду твой ведьмак.
– Нет.
– Почему?
– Я ведьма. Ведьма!
– Ну и что?
– Я не могу жить как все.
– А мы не будем жить как все.
– Нет, – она немного отстранилась. – Нет, нет, нет…
Он помолчал, потом заметил, как бы между прочим:
– И, вместе с тем, ты хочешь девочку. Дочь.
– Да, – она улыбнулась, представив маленькое розовое существо у своей груди. – Знаешь, я даже имя ей придумала.
– Какое?
– Я назову ее Таура.
– Таура? Неплохое имя. Но будет ли она счастлива без отца?
– У нее будет отец. У нее будет семья. У нее будет все.
– Это загадка?
– Для тебя может быть…
– Это еще вкусней, чем суп, – сказал домовой. – Эй… эй! Ты слышишь меня?
Ведьма повернулась к нему. В глазах ее стояли слезы.
– Что?
Домовой какое-то время потрясенно смотрел на ведьму, затем натужно сглотнул и произнес:
– Ты… плачешь… Плачешь? Но почему?
– Я уже старая, – прошептала ведьма, – я всегда плачу, когда вспоминаю…
– Знаешь, – домовой отвернулся в сторону, опустил глаза, – ведь кроме вас, людей, больше никто не умеет плакать. Разве только собаки. Иногда. И больше никто. Почему?
– Откуда я знаю?..
– Тебе плохо? – после минутного молчания спросил домовой.
– Да… Нет… Я не знаю… – ведьма смахнула влагу с ресниц, вытерла рукавом глаза. – Просто я не могу удержать слезы.
– Это так странно. И так страшно.
– Страшно, – согласилась ведьма и попыталась улыбнуться.
– Дварф никогда не плакал. И Урс тоже…
– А Вигор? – вырвалось вдруг у ведьмы.
– Вигор? Я плохо его знал. Я его немного боялся, ведь он колдун, настоящий колдун, хоть и однорукий. Знаешь, что он сделал?
– Знаю, – ответила ведьма. – Мне ли не знать?
– Он настоящий колдун, – задумчиво повторил домовой. – Сильный… Но я видел, как он плакал… Я видел…
– Где он сейчас? Он ушел? Куда? Когда?
Домовой задумался, почесал затылок.
– Мне сложно вспомнить, когда это случилось… Давно… Умер Кречет, и тогда колдун оставил свой дом. Дварф еще жил здесь, и перед тем, как Вигор ушел, у них был долгий разговор. Я не знаю о чем… Но когда? Десять лет назад? Пять?.. Нет, больше… И этой же осенью Дварф тоже ушел. Да!.. Потом он вернулся, пожил какое-то время и ушел опять. Куда? Я не знаю…
– А колдун?
– Вигор? Он… он… Раззерногригт говорил что-то. Да! Про деревню на юге. На юго-востоке. Маленькая деревня. Змеиный ручей…
– Что? Говори ясней!
– Не мешай, – домовой сердито отмахнулся, – я вспоминаю!.. Да-да! Селение возле Змеиного ручья, не то в устье, не то на истоке. Туда он и думал направиться.
– Он сейчас там?
– Откуда я знаю? Дай еще рыбы.
– Когда он ушел? Ты можешь вспомнить?
Домовой неожиданно поскучнел, зевнул, отмахнулся:
– Почему я должен вспоминать? Они все ушли и оставили дом умирать. И ты уйдешь… Дай поесть…
Ведьма еще какое-то время пыталась растормошить Хозяина, выведать у него какие-нибудь подробности, но все без толку. Домовой замкнулся, если и говорил, то только про еду, да еще жаловался на одиночество. Ведьме пришлось отступиться.
Прошло шесть дней.
Ведьма ловила рыбу, готовила, убирала дом, штопала постоянно откуда-то возникающие прорехи на одежде, наводила порядок в своей коллекции предметов, раскладывала их по бесчисленным карманам и кармашкам, распределяла вес… Часами бродила по лесу, собирала грибы, орехи, ягоды. Спускалась к реке. И каждый день она говорила себе: завтра ухожу! Но вечером находилась какая-то причина, чтоб остаться еще на день. То рыба, которая сушилась на солнце, вдруг оказалась вымоченной нежданным дождем, то Хозяин пропал куда-то на сутки – а уходить не попрощавшись ведьма не хотела, то еще что-то… Ведьма отлично понимала, что на самом деле она сама выдумывает эти причины, не желая покидать уютный, ставший уже родным, дом.
Она подружилась с бобрами. Часто спускалась к плотине, садилась на ствол поваленной осины и смотрела на студеную воду, перехлестывающую через край запруды. Зверьки привыкли к ее присутствию. Они уже не прыгали в воду, стоило ведьме появиться на берегу, а продолжали заниматься своими делами. Ведьма с интересом наблюдала за ними и иной раз засиживалась дотемна.
В лесу было много и других животных. Ведьма прикормила маленькую белочку, живущую в дупле старой березы, в двух шагах от избы, и теперь серая хвостатая проказница бесстрашно пробиралась в дом и прыгала по полкам, по столу, забиралась на печь, высматривая угощение. Однажды, спустившись в овраг, ведьма нашла там сердитую ежижу с выводком ежат и перенесла их к себе под крыльцо. Натаскала туда сухой травы, бросила несколько грибов, пару кислых яблок с одичалых яблонь. И ежи остались. Теперь, проснувшись порой посреди ночи, ведьма слышала громкое топтание и пыхтение – это ежиха охотилась на мышей… В другой раз, углубившись далеко в лес, ведьма подобрала и принесла в дом подраненного барсука. Он истекал кровью. У него было разорвано ухо и выдран глаз – видимо не поделил что-то со своими соплеменниками, а может наткнулся на какого-нибудь иного опасного противника. Ведьма остановила кровь отварами трав и заговорами, промыла, перебинтовала рану, и уже через два дня оживший барсук бегал по комнате, обнюхивая углы. Еще через день он убежал в лес, и ведьма думала, что навсегда. Но уже к вечеру зверек вернулся, фыркнул, приветствуя свою спасительницу, обежал дом кругом и скрылся в ближайших кустах. Утром ведьма обследовала заросли орешника и обнаружила там свежую нору – барсук не собирался далеко уходить…