Чтение онлайн

— А если турки не захотят перемирия? — посмотрел на Володыевского староста. — Чую, не захотят. Ведь уже предлагали мы, а они отказали.

— Нужно постараться убедить их! — отвечал Володыевский. — Ну, а уж не согласятся, что очень даже вероятно, то… сдавать город!

Шляхтичи зашумели. Видимо, не ожидал никто такого предложения от «маленького рыцаря». Но Володыевский встал, знаками заставляя всех замолчать.

— Панове! — начал он громким голосом. — Однако и Варшаву, вон, дважды шведам отдавали, так ведь отбили же потом! Я предлагаю уступить сегодня, но драться уже завтра. По ранжиру нашему городу нужно было иметь семь тысяч солдат гарнизона! Семь, паны мои любые! А на деле мы имели не более полутора тысяч человек. Ныне в строю лишь тысяча осталась. Седьмая часть от того количества, что нам нужно было бы! Это все равно, что на веслах в Лапусинвилль плыть, к берегам американским. Дякуй вам, пан Кмитич, что привели роту Торрена в наш город. Но знаете, что от этих мужественных бойцов финских едва ли половина в строю осталась! И так в каждой роте! Людей нет и не скоро предвидится! Горожане со стен бегут. С них и спрос невелик — люди не военные! Теперь о женах и детях надо думать. Если турки отвергнут перемирие, то делать нечего: сдавайте город, пан староста! Иного и не придумаешь, а бездумно и без пользы погибать не пристало нам.

Тут же решено было отослать к султану комиссаров для обсуждения условий перемирия или сдачи города. Постановили в случае приема капитуляции требовать от турок беспрепятственного выпуска из города всех желающих, полный контроль над порядком, чтобы исключить грабеж и убийства. В комиссары решили отрядить подольского судью, человека рассудительного и умного — пана Грушецкого. Вторым избрали стольника Жевуского как единственного поляка и единственного представителя столицы Речи Посполитой Варшавы, как, собственно, и человека смышленого, храброго и благородного. Ну, а третьим выбрали черниговского князя Мыслишевского, уже имевшего опыт общения с турками в качестве парламентера.

Мучительны и тяжки были часы ожидания комиссаров. Правда, на это время турки послушно прекратили пальбу, которая не прерывалась в последние три дня в течение всего светлого времени суток. Кмитич, Михал и Володыевский с Потоцким сидели на стене у пушек. Володыевский подошел к Кмитичу с Михалом, улыбнулся.

— Ну, что? Реорганизовали Речь Посполитую, паны мои любые?

Литвины не ответили, отводя глаза в стороны. Кмитич стоял, облокотившись о ствол пушки, угрюмо глядя себе под ноги. На душе кошки скребли, а подольский князь лишь усугублял скверное состояние.

— Верно я говорил: пока турка не разобьем, рано обо всем этом говорить, — продолжал Володыевский, покусывая длинную травинку, — а теперь все вообще непонятно куда отодвигается. Но вы не кручиньтесь, спадары мои любые. Справимся. Сдать город — это еще не сдать страну, не проиграть войну. Все это лишь временная уступка этим басурманам.

— Правильно, — поднял голову Кмитич, — еще повоюем, пан Юрий. И все, о чем мы мечтали, осуществим, и для Литвы, и для Руси. Союзу славянскому быть, но…

— Едут! — крикнул солдат, указывая вниз рукой. Там, на реке, все увидали плывущих не к мосту, а к боковым Ляхским воротам на лодке комиссаров. На двух комиссарах в лучах солнца блестели цветастые турецкие кафтаны, подаренные великим визирем. Мыслишевский держал свой подарок в руках, не пожелав надевать басурманскую одежду. Когда все трое поднялись во двор замка, то вид их был, кажется, вполне довольный — только один Мыслишевский опускал голову и прятал глаза.

— Ну, что? — спросил напряженно Потоцкий.

— Перемирия, как и ожидали, они не приняли ни при каких условиях, — отвечал судья, крестясь, — город мы сдаем, но они при этом все наши условия принимают: всех наших, кто хочет уйти, отпускают без каких-либо препятствий. В Каменце чинить разбоя и убийств не будут для тех, кто хочет остаться. Прямо сейчас к нам выдвигается стража в три тысячи турецких солдат для контроля порядка.

— Все, панове, — добавил судья уже менее удовлетворенно, — город турецкий!

— Вечером будет официальная передача власти султану, — сказал глухо Мыслишевский, — нам надлежит быть во дворе замка с хоругвиями и ключами от города.

— Невеселая миссия, — опустил голову Потоцкий, — кто со мной останется?

Он бросил печальный взгляд на Михала, видимо, желая, чтобы его знаменитый родственник был рядом в столь непочетный час.

Но Михал демонстративно отвернулся, опираясь на трость.

— Тебе бы в госпиталь, к раненым, Михал! — нарочито громко сказал Кмитич, давая понять Потоцкому, что из-за ранения Михал не сможет присутствовать во время передачи ключей. От себя же добавил:

— Пробачте, пан староста! Я не останусь. Терпеть не могу подобные церемонии.

Потоцкий понимающе кивнул.

— Ну, я останусь, — первым отозвался «маленький рыцарь».

— Я тоже, — произнес Маковецкий. Он был родственником Володыевского по линии его жены и всегда предпочитал находиться рядом. Остальные пока что угрюмо молчали.

— Ладно, — махнул рукой Потоцкий, — пошли, паны, собираться…

В этот момент в теснине реки уже показались отряды в высоких шапках и светло-красных одеждах — прибыла турецкая стража тюфенкчи… Весть о сдаче города молнией разнеслась по Каменцу. Одни плакали, другие радовались, что весь этот ад непрекращающихся штурмов закончился, третьи просто суетливо собирали вещи… Началась эвакуация раненых и мирных жителей. Кмитич спешно организовал для Мальгожаты персональную повозку и еще одну для Михала — рана Несвижского князя, от того, что он постоянно оставался на ногах, разболелась, и сейчас он уже не мог ходить. Михалу требовался хороший уход… Девушке, похоже, стало чуть лучше, но она, все еще бледная, лежала, не в силах даже приподняться на локте.

— Мы еще увидимся в этой жизни? — спрашивала Мальгожата, и в ее огромных синих глазах блестели слезы.

— Конечно, любая моя, конечно, — слегка хлопал ее по руке Кмитич, — я пока и не покидаю тебя. Ухожу из города вместе с обозом раненых. Нечего мне там больше делать. Лицезреть, как туркам передают город, нет никакого желания.

Сзади ехала повозка, где на мягких шкурах полулежал Михал, грустно наблюдая, как общается его друг с польской паненкой…

В это время во дворе Старого замка Потоцкий, вспомнив что-то важное, окликнул казака у входа.

— Кмитич еще здесь? Не видел?

— Поехал с ранеными! — отвечал казак, махнув рукой в сторону моста.

— Вот же холера ясна! — хлопнул себя по бедрам Потоцкий, — забыл! Совсем забыл. Дурень старый! Скачи, сябр мой любый, верни его, скажи: у меня для него грамота деда его лежит. Забыл передать! Мне австрийский посол ее отдал! Ах, холера! Скачи, братко! Кликни его назад!

Казак пришпорил коня, а Потоцкий, переваливаясь с боку на бок, побежал во дворец, где в шкатулке хранилась грамота Филона Кмита.