Чтение онлайн

Он словно цеплялся за ниточку уплывающего в небо воздушного шарика в попытке привязать его к себе, но оставив нить достаточно длинной для простора, чтобы не смутить и не испугать шарик.

Он подсаживался на нее, как на наркотик, то желал упрятать сумасбродную девчонку, запереть, скрыть от всех, то радостно выставлял на пьедестал, любовался и хвастался ею. Он восхищался ее независимостью и непостижимостью, потом вдруг паниковал, вспомнив о ее удивительной способности находить приключения на свою дивную задницу.

Он приходил за полночь из УВД и заставал ее, попивающую на подоконнике чай, а на столе его ждал ужин. Кира никогда не говорила, что ждет его дома. Не обижалась, не ругалась, не упрекала и вообще не намекала ни словом, ни жестом, что ей чего-то не хватает или что-то не нравится. Казалось, она не знает, что такое претензии. А еще она не строила планов, не злоупотребляла местоимением «мы» и не увеличивала своего присутствия в его жизни.

Он заваливал ее цветами и подарками, целовал, обнимал, придумывал немыслимые свидания, удивлял, баловал. Кира смеялась, радовалась, смотрела восторженными глазами, любила и, казалось, по-настоящему была его. Но чувство тонкой хрустальной стены между ними Григория не покидало. Он стучался, пытался прорваться, потом вдруг пугался, осторожно ощупывал эту стену на целостность. Он хотел разрушить последние границы между ними и еще больше боялся это сделать.

Он заподозрил, что сходит с ума.

От безумия спасла забота родной тетки. Пару месяцев назад она прислала ему свое ненаглядное чадо, Юнку, ей дочку, ему сестренку.

Его тетка, Збарская Марина Викторовна, полковник полиции, начальник главного Управления МВД России, хоть и покинула краснодарскую вотчину почти десять лет назад, а несомненно, имела здесь глаза и уши. Так что о делах Григория Самбурова получала полный отчет с фактами, опросами свидетелей и доказательствами.

Женщина волевая, если не сказать своевольная, жесткая, а больше подходит определение – суровая, не терпящая сопротивления, а точнее, вообще не ведающая, что такое возражения. Она проявила немыслимую для нее чуткость в отношении племянника, ни сном ни духом не намекнув, что следит за его жизнью и пребывает в полной готовности броситься на его защиту. Она корректно прислала ревизора.

Ревизор, к слову сказать, был так себе – капризный, избалованный, несговорчивый, занятый исключительно собой, хотя симпатичный и даже умненький. Марине Викторовне не нравился вектор развития дочери в Москве, и, сослав ее в Краснодар, тетка возложила на двадцатилетнюю девушку тройную епитимью. Во-первых, притормозить на повороте, то есть уменьшить количество пьянок-гулянок, по которым девка куролесила третий год, едва дотянув до конца одиннадцатого класса. Во-вторых, определиться с будущей профессией и образованием. Мать силком загоняла девушку сначала на юридический, а потом на модный дизайнерский факультет московских вузов, но оба раза, даже всем скопом с мамиными знакомыми, они не дотянули и до первой сессии. Ну и третье – разобраться, что тут за потенциальное минное поле в лице Киры Вергасовой появилось рядом с ненаглядным племянником. Не испортит ли она ему жизнь, не разобьет ли брутальное сердце. Григорию выдали аналогичные просьбы – приглядеть, образумить и повлиять на сестру.

Естественно, жизнь внесла свои коррективы в планы Юнки, Григория и Марины Викторовны.

Едва Григорий познакомил племянницу и любимую женщину, как те спелись, будто лучшие подружки, а то и сестры. Высокомерная и вечно сопротивляющаяся Юнка смотрела на Киру влюбленным взором, копировала ее поведение и привычки, выспрашивала советов. Даже танцевать с пилоном пошла в ту же студию. Глубины подсознания подсказывали Самбурову, что этот тандем жахнет ядерным взрывом, и в первую очередь по нему. Но мужское тщеславие и уверенность в себе как в «хорошем следаке» вселяли надежду, что Кира благотворно повлияет на неуправляемую девчонку, а он вмешается в подходящий момент и повернет ситуацию в выгодную для себя сторону.

Пока все шло по плану, Юнка даже на работу устроилась. В интерьерный салон. Григорий взял ее на слабо и заверил, что больше трех месяцев она не продержится. Поспорили они на покупку байка, если выиграет Юна, и выбор вуза, если выиграет Самбуров и сестричка сбежит раньше времени. Шла третья неделя.

Первые дни девушка ныла безостановочно и утром, и вечером. Не привыкшая вставать по будильнику, есть и пить по расписанию, подчиняться руководству, стоять в пробках по пути на работу и обратно, ладить со множеством совершенно чужих и разных людей, каждое утро она начинала со слов:

– Да и на фиг твой байк! Я туда больше ни ногой! – Злая и взъерошенная, словно воробей, она отнимала у брата одеяло. – Еще этот Бруй на мою голову! Он же явный неудовлетворенный абьюзер!

– Да пожалуйста-пожалуйста, – хмыкал Григорий, ласково и заботливо подтыкая под сестренку одеяло. – Я же сразу сказал. Ты безвольная маменькина дочка. Что мы и имеем. У меня расходов меньше.

Юнка щурилась и шипела, словно кошка, облитая водой, и вставала с кровати вместе с одеялом.

В общем, пока работала и даже прошла двухнедельный испытательный срок. Теперь вот от абьюзера Бруя избавилась. Зачем он спорил на байк? Тетка его убьет!

Кира обняла его со спины, зарылась носом в волосы – едва заметный запах парфюма, скрашенный еще менее уловимыми нотками дорогой натуральной кожанки и моторного масла. Смесь, от которой у нее кружилась голова.

– Ты сегодня никуда не уйдешь, – хрипло прошептал он, наклоняя голову и захватывая ее губы, сразу скользнувшие к нему навстречу. – Уж тебя я поймал. Ты ночуешь здесь.

– Угу, – не сопротивлялась Кира. – Я хочу спать.

Самбуров хмыкнул, обхватывая ее и усаживая на колени. Иногда его посещала крамольная мысль, что она встречается с ним как с лекарством от бессонницы. Уже несколько лет Киру Вергасову терзало хроническое недосыпание. Девушка пила успокоительные, антидепрессанты, снотворное. Изматывала себя ежедневными многочасовыми тренировками и танцами, чтобы вырубиться от усталости, включала медитативные мелодии и звуки природы, с вечера устраивала потемки в квартире. Но упрямый мозг не поддавался. А в кровати Григория вдруг обрела покой и сон. Точнее, в его присутствии. Потому что безмятежно спала не только у него дома, но и в своей квартире, и в гостинице, если его увесистая тушка прижимала ее своей тяжестью. Даже уползая от него на самый краешек кровати, проворчав, что он жаркий, как печка, все равно спала, едва касаясь его пяткой.

Впрочем, его не волновало, здоровые у них отношения или зависимые. Он получал удовольствие от ее присутствия. Она была с ним. И даже выспавшаяся и довольная.

Впрочем, заснуть они собирались не сразу.

Самбуров почти рычал от нетерпения, когда донес Киру до кровати. А она заливисто смеялась, уползая вглубь ложа и кидаясь в него подушкой, пока он снимал футболку и штаны. Он поймал ее за ногу и подтянул к себе, маленькое платьице задралось до груди, обнажая ее восхитительное тело. Сильное, выточенное танцами, словно из золотого мрамора, но такое нежное и податливое в его руках.

Самбуров остановил взор на Ане, майоре МВД и сотруднице его отдела. Что-то поменялось во внешности, он не сразу понял, что именно.

– Ты постриглась!

– Вы удивительно наблюдательны, товарищ подполковник, – засмеялась девушка. – И покрасилась. И со среды в отпуске, вы сами его подписали.

– Да-да, – согласился Григорий, не желая демонстрировать, как он удивлен. Когда это он подписал ей отпуск? О! Она еще и в форме, а не в своем обычном балахоне! Это что, грудь? Майор Терехова оказалась обладательницей всех женских округлостей и вообще выглядела весьма привлекательно с аккуратно уложенными волосами, в юбке и рубашке. Ну надо же. Это явно что-то значило.