Чтение онлайн

Настала ночь, земля словно бы поняла это и угомонилась, истории закончились. Мама велела спать, прижала меня к себе и стала баюкать; когда она наконец уснула, я медленно высвободился из ее объятий, выполз из хижины и оглянулся. Мамины волосы напоминали блестящую серебристую пряжу.

Подойдя к поселку, я в ужасе замираю на месте.

Дома пустые и темные, как пещеры. Свет горит только в одном окне, и это ее окно.

Что она делает за этим окном? Проверяет тетради, запивает мед горячей водой? Что она здесь делает, ведь в поселке опасно? Марта!

Тут находиться нельзя!

Надо пойти в укрытие — в школу, или в церковь, или на картофельное поле; надо забраться как можно выше, выше звезд, которые барабанят по шее.

Приблизившись ко двору, я вдруг слышу еще чьи-то шаги.

Слышу тяжелое дыхание, прижимаюсь к стене и вижу, как на свет наползает тень.

Мужчина заходит во двор и направляется к дому.

Он распахивает входную дверь дома, который сам построил из вулканического туфа. Да, он сам возвел эти стены, отладил эту жизнь так, чтобы части сложились в идеальное целое, но они не удержали друг друга.

Мебель безмолвно ждет гибели.

Дощатый пол скрипит под ногами, и этот звук напоминает крик о помощи в темноте.

Женщина слышит скрип. Она выходит навстречу мужчине, живая и невредимая.

Мужчина подходит к женщине, женщина — к мужчине, от которого пахнет огнем и подвалом.

Ближе, еще ближе, руки и ноги сплетаются, и вот уже две чужих друг другу страны сливаются в единое королевство, небо которого сплавляется с землей вдоль горизонта.

Время пропадает в часах, лебедь в небе, а тела в колеях друг друга, и кажется, что они никогда не были в разлуке. Руки движутся знакомыми маршрутами, женщина находит тропинки в мужчине, а мужчина взбалтывает в женщине радость, печаль и овечью шерсть.

Вместе они образуют нечто новое.

Новое соединение.

Когда все остается позади, они чувствуют изнеможение, кожа вдруг начинает болеть оттого, что они так долго были вдали друг от друга, а сегодня снова оказались вместе. Веки тяжелеют, ноги дергаются, точно испуганные птицы.

Берт гладит Марту по голове, закрывает глаза и говорит:

— Нам надо идти.

— Куда? Мы ведь дома.

— Тебе не страшно?

— Нет. Останемся здесь.

— Хорошо. Останемся здесь, — кивает Берт и слушает, как дыхание Марты наполняет сначала комнату, а потом и весь мир, из которого они оба проваливаются в темноту.

Вот что такое быть мертвым, — думает мужчина.

Вот что такое быть счастливым, — думает мужчина, открывает глаза и видит звезды, которые пульсируют за окном, точно вырезанные из света медузы.

Я стою во дворе дома Марты и опираюсь о ствол персикового дерева. Он холодный и горячий одновременно. Вижу за окном две фигуры: мягкое женское тело и заостренное по краям мужское тело. Они сближаются. Вскоре их уже не отличить друг от друга, хотя они настолько разные, что сложно представить, как они могут сливаться воедино.

Мои щеки краснеют, словно у меня вдруг начался жар.

Я бреду прочь, захожу к себе во двор и вижу, что дверь не заперта.

Почему она открыта, ведь мы затворили ее перед уходом?

Мама закрыла дверь, вымученно улыбнулась и сказала:

— Теперь лава не доберется до дивана.

Она прижимала меня к себе, как прежде, но я не хотел спать рядом с нею. Ее дыхание раздавалось точно из-под плотной пленки, и я злился: почему она отпустила отца, почему позволила бульону пролиться на стол и присохнуть к нему?

Иногда мне казалось, что я читаю мамины мысли. Все в этом доме было мне знакомо, я знал, где лежит каждый предмет, и помнил каждую пылинку на мебели.

Но сейчас я как будто в чужом доме: здесь странно пахнет. Не порченым птичьим яйцом, как на улице, а тухлой рыбой, медленно задыхавшимися крабами и долго вынашиваемой местью.

Запах идет не из кухни и не из моей комнаты; я вхожу в мамину спальню, и едкая вонь с силой ударяет мне в лицо. На вид здесь все то же, что и всегда: стакан для воды стоит на ночном столике, шторы раздвинуты так, как мама раздвигает их по утрам, кровать заправлена, а подушка лежит на своем месте и ждет знакомой тяжести.

Но когда я подхожу ближе, то вижу посередине одеяла большое пятно.

Оно холодное.

Мокрое.

Медленно поднимаю одеяло, и глаза тотчас начинают слезиться. На простыне лежат куски чего-то серого.

Разрубленный на части ребенок.

Это моя первая мысль: на кровати разрубили ребенка, совсем крохотного; как мне высушить его? Как заставить его дышать, если у него нет легких? Как отыскать в этой куче сердце и пальцы и почему все такое серое и перемолотое?

Отчаяние встает комком в горле. Комок распухает, когда я слышу кого-то, слышу топот по полу и вижу, как в комнату влетает темное существо. Оно запрыгивает на кровать, обнюхивает постель, превратившуюся неизвестно во что, и начинает есть.

Какое жуткое чавканье. Я на мгновение забываю, кто я такой. Затем прихожу в себя и понимаю, что передо мной за создание, вспоминаю, как касался рукой его мягких ушей. Велю ему спуститься на пол, оно рычит и скалит свои желтые зубы.

Однако послушно садится возле кровати, повизгивает и смотрит на меня.

— Все, пошли отсюда, — говорю я, а оно вскакивает и облизывает свои запачканные маслом губы.

Наступает утро.

Марта просыпается, видит себя будто со стороны и не может поверить, что жизнь — это взаправду. Тем не менее одеяло и подушка на ощупь такие же, как всегда, а влажная простыня липнет к спине.

Берт спит. Марта встает и идет на кухню, смотрит на синие крашеные стены и на привычные предметы вокруг как на что-то новое. Вспоминает запах краски, которая сохла медленно и приставала к собачьей шкуре, словно собака бегала по небу; вспоминает о собаке.

Распахивает дверь дома и зовет, но собака не приходит.

Лава остановилась.

Отдыхает где-то наверху — там, где Марта снимала мокасины и глядела на овец…

Она оставляет дверь открытой. Марта привыкла не запирать дверь, а еще привыкла погружать по утрам руки в кофейные зерна, хотя кофе она варит редко.