Чтение онлайн

— Без сомнений, полковник, вы все необходимое сегодня же получите! Сколько лошадей вам запрягать? Хоть царский выезд — шестерку цугом.

— Цугом отвезешь меня в трактир Егорова, когда нынешние дела закроем.

— Согласен! — вгорячах произнес Мартынов.

*

Соколов все тщательно продумал.

Он покидал начальнический кабинет, и жажда деятельности переполняла его душу.

Сыщик пешком отправился домой по залитым ярким электрическим светом бульварам. И в этом свете бесчисленными искрами переливался крахмально-белый снег, неслись в морозном воздухе радостные крики мальчишек, гонявших на коньках, ржание и хрип пронесшейся мимо запряженной в саночки лошади, влюбленные парочки, прелестные девичьи личики, закутанные в меховые шубки, пьяненький мастеровой, горланивший песню.

Как ты прекрасна, зимняя Москва!

Медведь

Если мы вспомним свою жизнь, то легко убедимся: самые важные события в ней происходят как бы по воле шального случая. Но эти случайности, сцепляясь друг с другом, выстраиваются в совершенно четкую и ясную линию, которая зовется судьбой.

Так произошло и теперь.

Уже вечером того же дня Соколов отчаянно пытался облечься в синие ямщицкие армяки самых больших размеров, нарочно доставленные из полицейской конюшни в охранку.

Мартынов самолично помогал сыщику, но все было тщетным. Ни один не сходился в плечах. После долгих неудачных примерок Соколов с досадой воскликнул:

— Хватит, не желаю угнетать свою плоть! Был у нас кучер Никифор, родился еще в царствие Александра Благословенного. Никифор был громадным мужиком, не жиже меня. Рост у него — во, — поднял над головой руку. — В дворне несколько десятилетий вспоминали, как Захар развлекался. Бывало, лошадь на плечи положит и, к удовольствию сельчан, несет ее. Какое в деревне среди мужиков развлечение? С соседскими — стенка на стенку. Так Никифор, сколько ни уговаривали его, никогда не ходил. Отвечал: «Мне никак нельзя, а вдруг не рассчитаю, до смерти хорошего человека зашибу? А это — смертный грех!»

Мартынов любил такие рассказы. От удовольствия он рот аж малость приоткрыл.

Соколов продолжал:

— Когда батюшка еще в корпусе учился, он уговорил Никифора взять его с собой на медведя. Надо заметить, Никифор знатным был охотником, но на мелочь — зайцев или лис — презирал ходить. Только на медведей. И тужил, что в наших местах тигров или львов не водится — пошел бы!

Никифор учил: «Вы, барин, будете стоять тут, за деревом. Я как медведя из берлоги подыму, так вы не спеша прицельтесь да на курок и нажмите — плавно, не дергая. Только снег вокруг дерева утопчите получше — для маневра. А то вдруг промахнетесь или еще чего, чтоб движение у вас было».

Отец фыркнул: «Еще чего — снег топтать! Да я в корпусе лучший стрелок, часы командир преподнес — „За лучшую стрельбу“. Не буду оттаптывать!»

Крепостной человек не может барину указывать.

Подошли охотники к берлоге, Никифор шестом поковырял, поковырял, растревожил сон мишки. Тот с диким ревом наружу вылез. Отец первым номером стоял, выстрелил раз, выстрелил два — медведь ранен, да прет, злой, прямо на отца. Отец тырь-пырь — деться некуда. А медведь здоровый был, матерый, уже к отцу подобрался, из пасти чем-то гнусным дыхнул.

В последний миг отец все же вывернулся да за дерево, но не уйдешь далеко, снег кругом по пояс. А медведь уже снова подбирается. К счастью, Никифор проворный оказался. Стрелять нельзя, боится отца пулей задеть. Выхватил он нож и сзади, со спины, за шею медведя ухватил, опрокинул. Медведь ему лапой все прокогтил, даже полушубок не помог. Любил он следы когтей на груди и плече показывать. Никифор всадил нож по рукоять — под самое сердце. Отец за спасение освободил его из крепостной зависимости, пожертвовал сто рублей и медвежью шкуру. Из шкуры шубу Никифор сшил и очень берег.

— Доволен был мужичок?

— Деньги взял, а от свободы отказался: «Мне с вами очень любезно, а слабода — одно баловство, совсем лишнее. Уж лучше на своих работать, чем на чужих. Мы хоть и дворовые, а все равно барей своих словно родными почитаем». Но года через три все равно указ вышел, всех освободили. — Вздохнул. — Никифор умер лет пять назад, сто три года ему стукнуло. После него та медвежья доха мне перешла — сам покойный завещал, все мое детство со мной играл да забавлял. Я не думал, не гадал, что сгодится шуба, да вижу — случай вышел… Прикажу, чтобы мой сторож Буня из Мытищ доставил.

На другой день в Мытищи полетела телеграмма.

Гордость дворецкого

Следующий день прошел в различных хлопотах.

В тот час, когда Соколов пешком возвращался со службы домой, к тому же подъезду с Николаевского вокзала приближалась другая знаменитость — некогда гремевший на всю Европу шнифер Буня Бронштейн.

Буня прибыл по железной дороге из Мытищ с громадным узлом за плечами. Он привлек внимание городового, но не столько этим узлом, сколько выразительной физиономией, некогда не сходившей с полицейских фото: «Разыскивается…»

Городовой бесцеремонно ухватился за узел и по должности полюбопытствовал:

— Что несешь, любезный?

Буня, в силу бывших профессиональных увлечений, недолюбливал полицейских. Он сурово свел брови:

— Что за бесцеремонное обращение, любезный? Почему изволите прохожих руками хватать? Попр-рошу представиться!

Служивый, опешив, вытянулся в струнку, отчеканил:

— Мещанской части второго участка городовой Рубцов! Желал поинтересоваться, что за узел подозрительный…

Буня насмешливо отвечал в стиле самого графа:

— Поинтересуйся, любезный, что у твоей супруги под юбкой находится. Этот же узел принадлежит полковнику охранного отделения Аполлинарию Николаевичу Соколову. Слыхал про такого? То-то же! А я его дворецкий Бронштейн. Вопросы есть?

Упоминание имени знаменитого сыщика подействовало магически. Городовой взял под козырек:

— Мое почтение-с!

Буня гордо прошел к подъезду дома № 19 по Садовой-Спасской, где жил гений сыска.

Таинственные незнакомцы