Триумвиры
Шрифт:
Озабоченный парфянскими наездниками, появлявшимися и исчезавшими в отдалении, он сказал:
— Пусть помогут нам боги отразить нападение!
— Враг не посмеет пойти на приступ в конном строю, — спокойно ответил Красс, входя в шатер.
Лишь только сон стал смежать его глаза, чей-то голос послышался рядом.
Красс вскочил. Перед ним стоял Октавий.
— Вождь, послы от сурены… Прикажешь принять или прогнать?
— Чего они хотят?
— Они, очевидно, хитрят — это заметно по их воровским глазам. Они утверждают, что сурена желает лично увидеться с римским проконсулом и начать мирные переговоры.
Яростные крики ворвались в шатер.
— Кликни Петрония.
Трибун вбежал, остановился у входа.
— Отчего крики? Разве воины опять недовольны?
— Вождь, они требуют мирных переговоров, — запинаясь, вымолвил Петроний: ждал грозного окрика полководца и удивился, что проконсул, воздев руки, шептал молитву.
— Бунт? — тихо спросил Красс.
— Нет еще, — пролепетал трибун, — но они угрожают…
Лагерь звенел оружием, гремел яростными криками и угрозами:
— Мир! Мир!
Полководец думал. Седая голова его склонялась всё ниже…
— Созвать трибунов и примипилов, — приказал он. Когда они собрались, Красс просто сказал:
— Легионарии требуют мирных переговоров, а вы, военачальники, поддерживаете их. Где римская дисциплина? Где честь и доблесть? Это бунт. Некогда я подвергал подлых ослушников децимации, а теперь — ха-ха-ха! — должен им подчиниться. Смерти я не боюсь и пойду на свидание с суреной, зная, что попаду в засаду…
Помолчал. И вдруг его голос окреп, грозное рычание льва послышалось в нем, заставив всех содрогнуться:
— Я, римляне, предпочитаю быть убитым варварами, чем принять смерть от взбунтовавшихся воинов, которые завтра станут рабами сурены…
Встал и, отпустив их движением руки, повелел объявить послам, что на другой день готов увидеться с суреною.
Всю ночь он не спал, думая о погибшем сыне и о жене, оставленной в Риме.
Ночь была тихая, звездная, холодная. Лагерь спал.
Только часовые перекликались при малейшем шуме и шорохе да журчали горные ручьи, прыгавшие по камням.
«Не лучше ли броситься на меч?» — подумал он, но такой исход показался ему трусостью, и он отверг его.
Кликнул раба и, приказав позвать жреца, стал писать эпистолы — жене, Помпею и Цезарю. Но, не кончив их, поднялся навстречу старому жрецу.
— Я хочу отдать себя под покровительство подземных богов, — тихо сказал он. — Помолись же со мною, напутствуй меня и скажи, что должен я делать, когда варвары начнут меня убивать, и потом, когда душа моя приблизится к подножию престола Аида…
Жрец, склонившись, поцеловал его руку и зашептал молитву:
— Повторяй за мною, сподвижник Суллы, победитель Спартака, вождь, проконсул и триумвир!.. Жизнь моя кончается…
Красс опустился на колени, устремил серые глаза вверх и воздел руки, с толстыми короткими пальцами, над своей седой головою.
Идя по лагерю в сопровождении Петрония и легатов, Красс вдруг остановился и, презрительно указывая на воинов, бродивших между палаток, сказал:
— Римляне, вот эти римляне заставляют старого полководца идти к варвару просить мира… Но пусть никто не скажет, что триумвир и проконсул не заботился о легионариях! А вы, — возвысил он голос, обращаясь к воинам, — если вы спасетесь по милости сурены, говорите всюду, чтобы позор не запятнал победоносных римских орлов: «Красс погиб, обманутый врагом, а не выданный своими войсками».
Легионарии угрюмо молчали. Ни один голос не поднялся, чтобы удержать его.
Красс шел, предшествуемый ликторами, а впереди шагал трубач, возвещая врагу о мирном посольстве.
Спускаясь с холма, он споткнулся (это считалось дурным предзнаменованием), и все побледнели.
Внизу ждал отряд парфян. Увидев проконсула и военачальников, сурена, смуглый низкорослый всадник, спешился и, подозвав нескольких человек, что-то шепнул.
Не успел Красс, сопровождаемый Октавием, Петронием и ликторами, подойти к сурене, как парфяне окружили их и потребовали выдать оружие. И вдруг сверкнули мечи. Октавий и Красс упали. Петроний, отбиваясь побежал с ликторами. Воины, окружавшие полководца, разбегались. Их ловили, брали в плен или убивали.
С высокого холма легионарии наблюдали за вероломным убийством их полководца, но ни один не бросился на помощь. Они видели, как Крассу вливали в глотку растопленный металл, слышали гортанный говорок сурены, коверкавший римскую речь:
— Насыться золотом, рабом которого ты был, жадный негоциатор!
Взобравшись на холм, Петроний крикнул, задыхаясь от бега и отчаяния:
— Стыд и позор вам, воины! Вы предали великого римлянина, своего вождя и господина! Пусть же покарают вас боги за это преступление!
XVI
Босые, оборванные люди, с изможденными лицами, полулежали на горячих ступенях храмов, поджав под себя ноги или вытянувшись во весь рост, и дремали; другие, усевшись в кружок, играли в кости, в чет и нечет, позвякивая ассами и споря, иные забавлялись, стреляя вверх плодовыми косточками и загадывая при этом какое-либо желание. Однако все, как бы ии были заняты развлечениями, часто поглядывали на солнце — в полдень производилась раздача декурионами хлеба и нескольких ассов на пропитание.
Но стоило появиться на улице оптимату, всаднику или матроне, как свист, брань и хохот оглушали оторопелого прохожего, который, растерявшись, не знал, куда деваться. Случалось, что пролетарии вскакивали и открыто нападали на нобиля, а если рабы защищали его, то поднималась вся толпа и, разогнав невольников, избивала до крови оптимата.
По улицам Рима стало опасно ходить. Стычки вооруженных пролетариев с отрядами, охранявшими нобилей, стали обыденным явлением. Нередко голодные толпы спешили на помощь декуриям или центуриям, осаждавшим дома знатных лиц, и жестокие битвы не утихали по суткам.