Троецарствие
Шрифт:
— Лекарство делается для больных. Зачем его пробовать здоровому?
Цзи Пин понял, что заговор раскрыт, и, бросившись на Цао Цао, силой пытался влить ему в рот отраву. Цао Цао отшвырнул чашу, она разбилась вдребезги. Слуги тотчас же схватили лекаря.
— Я не болен! Я испытывал тебя, — вскричал Цао Цао. — А ты и в самом деле пытался отравить меня.
Двадцать здоровенных тюремщиков поволокли Цзи Пина в сад на допрос. Цао Цао восседал в беседке, а Цзи Пин связанный лежал на земле. На лице его не отражалось ни тени страха.
— Я считал тебя лекарем! Как ты смел подсыпать мне яду? — начал Цао Цао. — Тебя кто-то подослал. Назови их, и я прощу тебя.
— Ты — злодей! Ты обижаешь государя и обманываешь знатных! — выкрикнул Цзи Пин. — Не я один — вся Поднебесная ждет твоей смерти!
Цао Цао трижды настойчиво повторил вопрос, но Цзи Пин твердил:
— Я сам хотел тебя убить! Меня никто не подсылал! Замысел мой не удался, ну что ж, я умру, и только.
Цао Цао приказал бить его. В течение двух часов стража избивала несчастного лекаря. Кожа его повисла клочьями, кровь заливала ступени беседки. Опасаясь, что Цзи Пина забьют до смерти, так и не добившись у него признания, Цао Цао велел дать ему передохнуть.
На следующий день Цао Цао устроил пиршество и пригласил всех сановников. Не пришел лишь Дун Чэн, сославшись на болезнь. После того как вино обошло несколько кругов, Цао Цао сказал:
— Что-то невесело у нас на пиру! Но у меня есть человек, который всех нас развеселит! — И он крикнул страже: — Введите его!
К ступеням подтащили закованного в кангу [54] Цзи Пина.
— Известно вам, что этот человек был связан с шайкой злодеев, которая собиралась изменить двору и убить меня? Небо разрушило их планы. Вот послушайте, что он засвидетельствует!
54
Канга — колодка, одевавшаяся на шею преступников.
Цао Цао велел бить Цзи Пина, и тот в беспамятстве упал. Бедняге брызнули в лицо водой, и он снова пришел в себя.
— Цао Цао, злодей! — простонал Цзи Пин, широко раскрывая глаза и стискивая зубы. — Убей меня! Чего ты ждешь?
— Соумышленников было шесть, а вместе с тобой семь, — спокойно произнес Цао Цао.
Цзи Пин отвечал бранью. Ван Цзы-фу и его сообщники сидели, словно на иголках. Цзи Пина попеременно то били, то обливали водой, но не могли вырвать у него мольбы о пощаде.
Цао Цао понял, что ничего не добьется, и велел увести лекаря. Все сановники разошлись. Цао Цао оставил только Ван Цзы-фу и еще троих на ночной пир. У них душа ушла в пятки, но им ничего не оставалось, как только ждать.
— Я бы не стал вас задерживать, если бы мне не хотелось узнать, о чем вы совещались с Дун Чэном, — произнес Цао Цао.
— Мы с ним ни о чем не совещались, — заявил Ван Цзы-фу.
— А что было написано на белом шелке?
Все утверждали, что ничего не знают. Цао Цао велел привести Цинь Цин-туна.
— Где и что ты видел? — спросил его Ван Цзы-фу.
— Вы вшестером, укрывшись от людей, что-то писали, — сказал Цинь Цин-тун. — Вы не можете это отрицать!
— Этот негодяй развратничал с прислужницей Дун Чэна, а теперь еще клевещет на своего господина! — вскипел Ван Цзы-фу. — Как можно его слушать?
— Но кто же, если не Дун Чэн, подослал Цзи Пина подсыпать мне яду? — спросил Цао Цао.
Все ответили в один голос, что это им не известно.
— Сегодня же вечером вы принесете повинную, — потребовал Цао Цао. — Я еще могу простить вас. А если затянете признание, вам же будет хуже!
Ван Цзы-фу и его сообщники упорно твердили, что никакого заговора нет. Цао Цао кликнул стражу и велел посадить их в темницу.
Наутро Цао Цао с толпой сопровождающих отправился навестить Дун Чэна. Дун Чэну пришлось выйти им навстречу.
— Почему вы не были вчера на пиру? — спросил Цао Цао.
— Занемог, боялся выходить.
— Недуг от несчастий страны? — испытующе спросил Цао Цао.
Дун Чэн остолбенел. Цао Цао продолжал:
— Вы знаете о намерениях Цзи Пина?
— Нет.
— Как это нет? — Цао Цао усмехнулся и, продолжая беседовать с императорским дядюшкой, велел привести узника. Вскоре стражники ввели Цзи Пина и бросили к ступеням. Цзи Пин проклинал Цао Цао, называя его узурпатором.
— Этот человек потащил за собой Ван Цзы-фу и еще троих, они уже в темнице. Остается изловить последнего, — сказал Цао Цао и обратился к Цзи Пину: — Говори, кто тебя послал поднести мне яд?
— Небо послало меня убить злодея!
Цао Цао снова велел бить его. На теле несчастного уже не было живого места. От такого зрелища сердце Дун Чэна разрывалось от боли.
— Почему у тебя девять пальцев, а где десятый? — продолжал допрашивать Цао Цао.
— Откусил, дабы поклясться, что убью злодея!
Цао Цао велел отрубить ему остальные пальцы, приговаривая при этом:
— Теперь ты будешь знать, как давать клятвы!
— У меня еще есть рот, чтобы проглотить злодея, и язык, чтобы проклинать его! — не унимался Цзи Пин.
Цао Цао приказал отрезать ему язык.
— Не делайте этого! — воскликнул Цзи Пин. — Я больше не могу терпеть пыток! Я признаюсь во всем! Развяжите мне путы!
— Развяжите его, это нам не помешает.
Когда Цзи Пина освободили, он поднялся и, обратившись к воротам дворца, поклонился:
— На то воля неба, что слуге не удалось послужить государству.
С этими словами он упал на ступени и умер. Цао Цао велел четвертовать его тело и выставить напоказ.
Потомки сложили стихи о Цзи Пине:
Династии Ханьской уже угрожала погибель,Лечить государство взялся отважный Цзи Пин.Он жизнью пожертвовал, чтоб послужить государю,Врагов уничтожить поклялся, как матери сын.Под пыткой жестокой промолвил он гневное слово,Текла по ступеням из пальцев раздавленных кровь.Он умер героем, как прожил героем на свете,А слава героя не меркнет во веки веков.