Туман в десантном ботинке

Трижды проржал Сивый Мерин, и золотой кусочек солнца выглянул из-за бугра и разлился в реке. Солнце начало вываливаться над водой, вытесняя туман из-под железнодорожного моста, и река расплескала отражение солнца по своей поверхности; проснулась рыба, поднялась со дна, пошла клевать солнечное отражение, наглоталась воздуха, пошли по реке пузыри, пошел от реки пар к небесам, побежала за реку огромная кривая тень от одинокой кривой сосны; и пошло, и пошло… Одна лишь Утренняя Звезда заскучала, побледнела, потянулась навстречу солнцу… И погасла. И каркнула на сосне проснувшаяся ворона — протяжно-пр-рротяжно:

— Кар-р-р-р-р-р!

— Такая вот поэзия… — промолвил во сне Сивый Мерин.

— Такие вот сюжеты… — согласился с другом длиннющий Дождевой Червь.

— Зато наше кладбище всех лучшее и красивее, — зевнул, не просыпаясь, Сивый Мерин. — Здесь им не свалка, здесь хоронют…

Опять закричала ворона, захлопала крыльями, опустилась с кривой сосны к самой воде и подозрительно стала разглядывать правым глазом дохлую рыбешку. Понюхала, клюнула, тяжело вознеслась над рекой, прилетела на кладбище, уселась на обелиск с медальоном.

— Тьфу, дура, напугала, — сказал Дождевой Червь.

— Почему «дура»? — обиделась Ворона, сплюнув дохлую рыбешку на могильную плиту. — Я «он», а не «она».

— Самец, что ли? Кто вас, птиц, разберет… Дурак, значит.

— Ничего ты не понимаешь. Я — ВОРОН. Нас два семейства — вороны и вороны. Среди воронов есть самцы и самки, и среди ворон — то же самое. Я — ворон, но самка. Название у меня мужеского рода, а суть женская.

Дождевой Червь очень удивлен, даже Сивый Мерин наконец-то проснулся и спросил:

— Как же вас все-таки называть… Дурак или дура?

Задумалась Ворон.

«Кто же я такая? — мучительно соображает думает Ворон. — На сосне у меня воронье гнездо, в гнезде лежит крапленое кукушачье яйцо. Из него скоро должен вылупиться вороненок. С этой стороны я, несомненно, „она“. С другой стороны, самка ворона — тот же ворон. Выходит „он“…

— Ни» дурак «, ни» дура» не подходит, — размышляет Дождевой Червь. — Вам подойдет слово «дурачина»— оно и мужского и женского рода одновременно.

Ух, обиделась Ворона! Спрыгнула с обелиска, схватила дохлую рыбешку, перелетела через реку, сверкая на солнце черным оперением, зашебуршилась в гнезде.

— Ловко я ее! — радуется Дождевой Червь. — Слышь, Сивка… Спишь? Переходи ко мне в лужу, я подвинусь.

— А в прежние времена вороны дождевых червей с потрохами ели! — кр-р-ричит Ворон с того берега.

— Ду-ра-чи-на! — разносится в ответ над рекой.

— А сам ты кто? Кто ты сам?!

Призадумался Дождевой Червь, даже Сивый Мерин опять проснулся и спросил:

— Слышь, Червяк, а ведь Ворон права… Сам-то ты кто будешь?

«Странно, — раздумывает Дождевой Червь. — Вроде бы» он «… или» она «?…

— Червячишко я, — заговаривает зубы Червяк. — Маленькое бедненькое червячишко. Кончаюсь на» о «. В грязи пробавляюсь, рою ее окаянную, взрыхляю ее, обрабатываю… А в награду что? Переспать в луже с ясным солнышком?

— Земледелец, значит, — вежливо соглашается Сивый Мерин.

— В нашей реке такие земледельцы на крюках за ребро висели, а рыбы их кушали, — сообщает из вороньего гнезда дохлая рыбешка.

— Кто там рыба, не вижу?!… — злится Дождевой Червь и для испугу извивается как гадюка. — Кто там развонялся?

— Ты не хами, Червяк, — окончательно просыпается Сивый Мерин. — Конечно, запах от нее не деликатесный, но это не значит, что тебе все дозволено.

— Я не «она», — отвечает дохлая рыбешка. — Я — КАРАСИК.

— Дохлятина, вот ты кто! — парирует Дождевой Червь. — Попался бы мне в реке, я бы с тобой иначе поговорил!

— Спать пора, — зевает Сивый Мерин. — Отбой! Кто слово скажет — растопчу!

Тишина. Полдень.

«Ладно, потом поговорим», — думает Дождевой Червь, заползая в старый прохладный десантный ботинок.

Спит Сивый Мерин, пахнет Карасик, Ворон в гнезде высиживает Кукушонка. Плывет по течению пьяный могильщик с лопатой. Ни ветерка, ни дуновенья. Воздух понемногу замешивается в кисель; когда-нибудь будет гроза, но не раньше осени.

— А Я — КОНЬ! — гордо бормочет во сне Сивый Мерин. — Я — Конь, и в этом нет сомнений.

Проходит полгода.

На реке ледоход. Скелет Карасика свесился из родного гнезда, поглядывает в родную стихию. Нет тишины над рекой, плачет медь, из города по мосту несут покойника. Все ближе подходят, все явственней звучит скорбная нота… Кто-то умер.

— Слышь, Червяк… — просыпается Сивый Мерин. — Несут кого-то!

Но десантный ботинок перерублен могильной лопатой, червяков теперь двое.

— Кто это тебя? — соболезнует Сивый Мерин.

Спит Червяк, не в курсе дела.

— Эй, Карасик, где твой дружок… Ку-ку? — ищет собеседника Сивый Мерин.

— Вышел из колыбели… Улетел куковать в город, — меланхолично сообщает скелет Карасика, свешиваясь из гнезда вниз головой. — Щуки нынче голодные.

Не ошибся Сивый Мерин — несут, принесли, отворяют ржавые ворота.

— Эй, кума, кого несут?

— Не видать отсюдова, — отвечает Ворон.

— По какому разряду?

— С артиллерией!

— Генерал, значит. Как минимум… Лети к нам, кума! От нас лучше видно!

— Давай ты ко мне, с сосны далеко видать!

— Лень, кума, крылами махать!

— Мерин ты сивый! — удивляется скелет Карасика. — Ну, где, где у тебя крылья? Покажи!

— Они у меня складные, — бормочет Сивый Мерин. — На зиму припрятаны, чтоб моль не съела. Слыхал про коней-пегасов? Я вот из их породы.