Шрифт:
В августе, когда вся Валенсия изнывает от жары, пекари просто задыхались у раскаленной печи, у ее дышащей жаром пасти.
Совершенно обнаженные, лишь из приличия прикрывшись белыми фартуками, они работали при открытых окнах; и все-таки воспаленная кожа ежеминутно покрывалась испариной и пот каплями скатывался в тесто. Так наполовину сбывалось библейское пророчество: в поте лица добывался хлеб насущный, и жителям города приходилось есть его обильно смоченным, пусть не своим, но, все же потом человеческим.
Когда открывалась железная заслонка печи, пламя окрашивало в красный цвет белые передники, набрасывалось на стены, скользило по столам, заваленным тестом, озаряя атлетические фигуры и огромные мускулы людей; что-то могучее и вместе с тем женственное было в этих телах, припудренных мукой и лоснящихся от пота.
Лопаты врывались в глубь печи, оставляя на раскаленных камнях куски теста или извлекая оттуда выпеченные хлебы, покрытые румяной коркой, над которыми вился ароматный живой дымок. В то же время пятеро пекарей, склонившись над длинными столами, месили тесто, мяли и жали его, как груду мокрого белья, и разрезали его на куски. Они работали не поднимая головы, переговариваясь между собой, но голоса их прерывались от усталости, а протяжные, заунывные песни, которые они затягивали, часто обрывались на середине.
Издали доносились голоса ночных сторожей, выкрикивавших время, и эти резкие выкрики разрывали душный покой летней ночи. Поздние гуляки, возвращавшиеся из кафе или из театра, задерживались на минутку перед решетками окон, чтобы посмотреть на работающих внизу, в этой пещере. Голые пекари были видны только до пояса на фоне пылающего огня печи и напоминали грешников с картины, изображающей чистилище. Но жара, резкий запах хлеба и испарения, исходящие от тел рабочих, быстро отгоняли любопытных от решеток, и работа внизу продолжалась.
Наибольшим влиянием в пекарне пользовался Тоно Косой, задира и грубиян, известный своим дурным характером и наглостью даже среди пекарей, вообще не отличавшихся мягким нравом.
Пил он много, но от вина у него никогда не дрожали, ноги, а руки и подавно. Даже наоборот, под действием вина он чувствовал яростное желание колотить всех и каждого, словно весь свет представлял собою массу, которую нужно месить кулаками, как тесто. В загородных трактирчиках мирные обыватели дрожали, будто перед надвигающейся бурей, когда этот буян возвращался с обеда во главе компании пекарей, шумно приветствовавших каждую остроту своего главаря. Ведь он – настоящий мужчина; каждый день – колотушки жене; почти весь заработок – себе в карман, а ребятишки бегают босые и голодные и жадно ищут остатки ужина в корзине, которую он берет с собою на ночь в пекарню. Если не считать этого, он человек широкий – кутит с приятелями на свои деньги и за это получает право изводить их своими зверскими шутками.
Хозяин заведения относился к нему с некоторой осторожностью, словно побаиваясь его, а товарищи по работе, бедняки, обремененные семьями, старались избежать с ним столкновения, добродушно посмеиваясь над его выходками.
В пекарне у Тоно была своя постоянная жертва – бедняга Менут, хилый паренек, который еще несколько месяцев назад был только учеником. Товарищи осуждали его за чрезмерное усердие в работе – молодой пекарь старался изо всех сил и добивался повышения заработка, потому что хотел жениться.
Несчастный Менут! Все рабочие из угодничества перед вожаком, свойственного трусам, охотно забавлялись шутками, которые Тоно проделывал над этим парнем. Когда Менут, закончив работу, брал свое платье, он находил в карманах всякие гадости; случалось, что в лицо ему летели тяжелые комки теста. И каждый раз, когда мучитель оказывался позади Менута, он опускал свою тяжелую лапищу на согнутую спину бедняги с такой силой, что тому казалось, будто на него обрушивается добрая половина потолка.
Менут смиренно терпел. Ведь он был таким беспомощным перед кулаками этого зверя, обращавшегося с ним как с игрушкой!
Однажды в воскресенье вечером Тоно пришел на работу в очень веселом настроении. Он только что закусил на берегу; его глаза налились кровью и походили на красную яшму, а дыхание отдавало запахом земляных орехов, свойственным винному перегару.
Важная новость! В трактирчике он видел Менута, этого гусенка, – вон он стоит там впереди. Тот был со своей невестой – роскошная девица! Ишь ты, червяк чахоточный! Неплохо сумел выбрать!
И под взрывы хохота товарищей Тоно принялся описывать бедную девушку с бесстыдными подробностями, словно, посмотрев на нее, раздел ее своим взглядом догола. Менут не подымал головы, поглощенный работой; но он был бледен: казалось, проглоченная недавно пища теперь подступала ему к горлу, терзала его. Он был не таким, как обычно, – от него тоже разило запахом земляных орехов, и часто взгляд его, отрываясь от теста, встречался с косым и плутовским взглядом мучителя. О нем Тоно мог говорить что угодно – он привык. Но о его невесте?.. Нет, черт возьми!
В эту ночь работа шла медленнее и утомляла больше обычного. Проходили часы, а руки рабочих, вялые и расслабленные после праздника, успевали сделать немного – казалось, что тесто им сопротивляется.
Жара усиливалась; какое-то чувство раздражения овладевало пекарями. Тоно, бесившийся больше всех, так и сыпал проклятиями. Пусть станет отравой весь хлеб этой ночи! Мыкаешься, как собака, в такой час, когда все люди спят, и все для того, чтобы на следующий день проглотить несколько кусочков этого поганого теста! Нечего сказать – ремесло!
Менут продолжал сосредоточенно работать. Это злило Тоно еще больше, и он опять и опять приставал к нему, всякий раз принимаясь заново обсуждать прелести его невесты.
Свадьба скоро. Что ж, для друзей это неплохо. Ведь он святоша, тихоня, разиня, ничтожество, и у него даже усики еще не растут… но зато есть приятели, не правда ли?.. Хорошие ребята, например он, Тоно; уж они-то окажут ему услугу, помогут…
Не докончив фразы, он многозначительно подмигивал косым глазом, вызывая взрывы грубого хохота у всех своих приятелей. Однако это веселье продолжалось недолго. Менут выругался, и в то же мгновение огромный тяжелый шар пронесся со свистом, словно снаряд, над столом и облепил голову Тоно; тот покачнулся и, ухватившись за край стола, весь скрючился, подогнув колено.
Менут, в нервном припадке, придавшем ему силу, – слабая, узкая грудь его тяжело дышала, руки дрожали, – бросил своему врагу в лицо огромный кусок теста. Тоно, оглушенный ударом, не мог освободиться от этой клейкой, удушающей маски.
Товарищи бросились ему на помощь. Удар разбил ему лицо, и струйка крови окрашивала белое тесто. Но Тоно не обращал на это внимания, он извивался как бешеный в руках товарищей и кричал, чтобы его выпустили. Только этого не хватало! Все хорошо видели, что этот проклятый задира не собирался сразу же броситься на Менута, а порывался добраться до угла, где висело его платье, конечно для того, чтобы схватить там свой знаменитый складной нож, хорошо известный во всех окрестных кабачках.