Убить эмо
Шрифт:
У Вайпера была цель. Он не скрывал, что твердо намеривался выказать себя самым главным идеологом эмо-течения. В чем-то он прав, но в остальном – врет и не краснеет.
– Она такая! Она меня три часа слушала и все фиксировала на камеру.
– Ну-ну, – не удержался Сурикат, но тут же показал жестом, что его рот на замке.
– А как она готовит! Ребята! Это просто праздник живота!
Танго больно стукнул Суриката по макушке, чтоб заткнулся.
– Невероятное взаимопонимание. Я только начну говорить, а у нее рот так немного приоткрывается от…
Тут Суриката прорвало. Он скакал как бешеная макака и такое кричал!
Потом его отловили и попинали слегка. Я тоже участвовала. Кирилл стоял неподвижно и оглядывался по сторонам, опасаясь, что мы привлекаем слишком много внимания.
– Так почему ты не женился? – задыхаясь от смеха, твердил Сурикат.
– Она отнесла готовую работу в свой универ. А там ей какой-то гад сказал, что все это лажа. А она рассердилась и послала меня на… Больно надо! Я ей цветок купил, а она…
– Что за цветок? – деятельно заинтересовался Танго, зная о ботанических пристрастиях Вайпера.
– Какая разница.
– Кактус? А она им тебе по морде, – довольным голосом уточнил Танго. – Ты, батенька, во второй раз наступаешь на те же грабли. Помнишь, та куколка…
– Еще слово про кактусы, я с вами навсегда не разговариваю!
Пока мы молча переваривали услышанное, из Кастла вынырнули страшно занятые нагуталиненные эмочки. Им кто-то вдолбил в мозг, что волосы должны быть толстые и черные. Они и рады стараться. От изобильных теней вокруг глаз они казались двумя взъерошенными совенышами в коротких клетчатых юбках.
– «Юбка клетчатая. Шотландская. Очень модная», – пробормотал Кирилл, а потом, заметив наше удивление, пояснил: – Там, в Кастле, на ценнике так было написано. Ей-богу.
Мы, не сговариваясь, дружно вздохнули и пошли прочь.
В кафе тем же днем мы в том же составе угощались всякими вкусностями. Счет оплатили пополам Кирилл и Вайпер, как самые кредитоспособные. Причем сдачу Сурикат зажопил, туманно объяснив, что у него малые дети по лавкам плачут.
– Купи им лавки, чтоб они по ним не убивались, – издевался Танго, чуткий на чужие словарные ошибки.
– А какие тебе эмо нравятся? – спросила я у Вайпера.
– Чисто внешне или по характеру? – И не дожидаясь уточнения, Вайпер тут же принялся расписывать прелести своего идеала: – Они скорее должны быть ближе к эмо-кид. Но не совсем. Эмо-кид не для меня. Эмо-кид слишком много о себе мнят. Моя девочка будет мне друг, умная, но скромная. Девочка-соратник. Мы с ней таких дел понаделаем! Столько всего можно натворить! Ну а внешне? Красивая на меня не западет. Я свою планку знаю. Но чтоб не страшненькая. Может, китаянку соблазнить? Они такие особенные. Я как их вижу…
– У тебя… – спошлил Сурикат.
Когда Сурикат перенес майонез от вайперовского салата со своего лица на салфетку, разговор продолжился самым неожиданным образом:
– А мне нравятся такие, как в кино. Васаби? Или еще как-то. Убей, название не помню. Там еще девчонка из Японии папашу нашла из Франции… – мечтал Танго.
– Скорее, наоборот, – перебил неутомимый Сурикат.
– Там такая прикольная девочка, яркая, веселая, непосредственная, открытая.
– Папаша тоже ничего… – изумил нас Вайпер. Сурикат незамедлительно сделал вывод, что знает, какой у вайперовской девочки будет нос.
– Значит, вам нравятся азиатки? – решила я.
– Национальность не имеет значения.
– А мне такие, как Стася, нравятся, – немало огорошил меня Сурикат.
Кирилл тоже сильно удивился. Если честно, остальные тоже.
– Но ты, Стася, слишком ангел. А мне нравятся ангелы с червоточинкой. Ты уж больно правильная. И ранимая. Тебя обидеть, что ребенку в душу насрать.
– Сурикатище, ты – человек! Мы с Вайперенышем все о сиськах-жопках, а ты про душу вспомнил. Человек! Напиши про нее стих!
– Не надо, – испугалась я.
– Та девочка у метро тоже была ангел, но ее хмырь чужой увел, – как ни в чем не бывало продолжил Танго.
– Да что вы все делите на «наших» и «чужих». Прямо как на войне, – недоумевал Кирилл.
– Брат. Это и есть война. И мы в ней наверняка проиграем. Мы те, которых победят. И мы с этим живем, – спокойно сказал Вайпер.
Обстановку дома я не сумела бы охарактеризовать одним словом. Приличным. По всей видимости, маме стало скучно без работы. Она, как только уходит в отпуск, сразу меняется. И не в лучшую сторону. Ей кажется, что все нормальные люди нежатся на дорогих пляжах, и только она страдает в душном городе.
Что ни день, снова я слышу рассуждения мамы про школьные интриги. Получается, что директриса вроде всевластной барыни, которая может приблизить, а может и оттолкнуть. То приветливая, то высокомерная. И все страдают, не зная наверняка, почему впали в немилость. Особенно часто мама вспоминает про завхоза, которая буквально стелется перед барыней. Если ей позволяют выпить чашку чая в заветном кабинете, то на нее вроде как падает отсвет чужого величия. И за это готова разбиться в лепешку. И муж ее батрачит после основной работы. Лишь бы барыня слово доброе молвила.
Мне кажется, что мама так погрязла в этой паучьей войне, что уж сама как эта завхоз. Иногда я замечаю, что она с нами разговаривает как директриса. Те же замашки, те же интонации. И еще мне кажется, что она из-за своих фантазий жутко одинока. Ведь никто не сумеет всерьез подыгрывать ей в спектакле, где она владычица морская, а мы, типа, кильки у нее на посылках.
– Папа. Давай я не буду больше брать у тебя деньги, и накопим на маленький участок в садоводстве?
Такая сельскохозяйственная идиллия папе кажется откровенно дурацкой: