Чтение онлайн

Я успела бросить лишь беглый взгляд на четкий почерк писавшего, как услышала за дверью голос Холмса.

– Может быть, присядем на террасе?

Я быстро положила на место взятый со стола листок, который, похоже, являлся трактатом о семи видах гипсовых растворов и их сравнительной эффективности при снятии отпечатков с различных типов почвы, и согласилась, что действительно было бы приятно посидеть на свежем воздухе. Мы взяли наши чашки, но когда я последовала за Холмсом к французскому окну, мое внимание привлек странный предмет, прикрепленный к южной стене. Это был длинный ящик, всего лишь несколько дюймов в ширину, но высотой почти в три фута, и в комнату выступал дюймов на восемнадцать. Казалось бы, ничего особенного – ящик как ящик, но, приглядевшись, я заметила, что его стенки были съемными.

– Мой экспериментальный улей, – сказал мистер Холмс.

– Пчелы? – воскликнула я. – Прямо в доме? Вместо ответа он отодвинул одну из съемных панелей, обнаружив под ней изящный пчелиный улей со стеклянной передней стенкой. Я присела от восторга. Внутри улья шла своя бурная жизнь, хотя на первый взгляд казалось, что пчелы просто бесцельно мечутся взад-вперед.

Я смотрела, пытаясь понять смысл хаотичного движения. Через трубу в днище нагруженные пыльцой пчелы попадали в улей и через нее же вылетали, избавившись от груза. Труба меньшего размера вверху, вероятно, сделана для вентиляции.

– Видите матку? – спросил мистер Холмс.

– Она здесь? Интересно, найду ли я ее.

Я знала, что матка – самая большая пчела в улье, но все же мне потребовалось довольно много времени, чтобы узнать ее среди двух сотен сыновей и дочерей. Наконец я ее нашла и удивилась, как это мне не удалось сразу ее разглядеть. В два раза больше остальных пчел, она казалась представительницей другой расы. Я задала хозяину несколько вопросов – не боятся ли они света, было ли потомство таким же стабильным, как в обыкновенных ульях, – и он задвинул панель, провожая меня в сад. Ведь меня, как я запоздало вспомнила, не интересовали пчелы.

За французским окном мне открылось пространство, выложенное каменными плитами и защищенное от ветра с одной стороны стеклянной теплицей, пристроенной к стене кухни, и старой каменной оградой с двух других. Терраса была нагрета до такой степени, что воздух над ней колебался, w я почувствовала облегчение, когда мы спустились ниже, под сень медно-красного бука, где стояло несколько уютных деревянных стульев. Я выбрала стул, с которого открывался вид на Ла-Манш и маленький сад, разбитый чуть ниже дома. Мне были видны опрятные ульи среди деревьев, и пчелы, обрабатывающие едва распустившиеся цветы. Защебетала птичка. Из-за ограды послышались два мужских голоса, постепенно удалившиеся. С кухни едва доносился негромкий звон посуды. На горизонте появилась маленькая рыбацкая лодка, которая потихоньку плыла в нашем направлении.

Внезапно я осознала, что мне, как гостю, надо бы начать разговор. Я поставила свой холодный чай на стол и повернулась к хозяину дома.

– Вы сделали это своими руками? – спросила я, показывая на сад.

Он иронично улыбнулся, то ли из-за ноток сомнения, прозвучавших в моем голосе, то ли уловив в моем вопросе обычную дань приличиям, – точно сказать не могу.

– Нет, это все миссис Хадсон со старым Уиллом Томпсоном, который был когда-то садовником в этом поместье. Когда я впервые приехал сюда, я заинтересовался садоводством, но с моей работой это плохо сочеталось. Я бы возвращался каждый раз после многодневного отсутствия к засохшим грядкам или к зарослям ежевики. Но миссис Хадсон находит в этом удовольствие, надо же заниматься чем-то еще, кроме как заставлять меня есть ее стряпню. Для меня же это просто хорошее место, где можно посидеть и спокойно поразмышлять. Кроме того, сад кормит моих пчел, ведь большинство цветов выбрано с учетом качества получаемого с них меда.

– Очень приятное место. Оно напоминает мне наш сад, в котором я играла, когда была совсем маленькой.

– Расскажите мне о себе, мисс Рассел.

Я послушно начала было излагать свою незамысловатую биографию, но какая-то легкая тень невнимания с его стороны меня остановила. Я усмехнулась.

– Почему бы вам самому не рассказать обо мне, мистер Холмс?

– Так... похоже, это вызов?

В его глазах сверкнула искорка интереса.

– Точно.

– Очень хорошо, но с двумя условиями. Во-первых, вы простите издержки моего старого перегруженного интеллекта, который порядком поизносился и заржавел без долгих тренировок. Жизнь с миссис Хадсон и Уиллом – не лучший шлифовальный камень для острого ума.

– Не думаю, что ваш ум так уж сильно заржавел, но принимаю это условие. Каково же другое?

– Что вы таким же образом расскажете обо мне, когда я закончу.

– Ладно, я попробую, даже если придется стать объектом ваших насмешек. – В итоге мне явно не удалось этого избежать.

– Прекрасно. – Он потер руки, и внезапно я почувствовала, как на мне сосредоточился пытливый взгляд ученого. – Передо мной некая Мэри Рассел, названная так в честь своей бабушки по отцовской линии.

На мгновение я опешила, но, догадавшись, откуда ветер дует, дотронулась до старинного медальона с инициалами М.М.Р., который проглядывал в распахнутом вороте моей рубашки. Я кивнула.

– Ей, вероятно, шестнадцать? Или пятнадцать? Да, пятнадцать лет, но несмотря на молодость и на то, что она не учится в школе, она собирается сдавать вступительные экзамены в университет.

Я ощупала книгу в своем кармане и вновь кивнула.

– Она, очевидно, левша, и один из ее родителей – еврей, наверное, мать. Да, определенно мать. И она умеет читать и писать на иврите. В настоящее время она ростом на четыре дюйма ниже, чем ее отец, ведь это его костюм? Ну как? – спросил он, явно довольный собой.

Я лихорадочно соображала.

– Иврит? – спросила я.

– Такие следы чернил на ваших пальцах могли остаться только при письме справа налево.

– Да, конечно. – Я посмотрела на следы чернил возле ногтя на большом пальце левой руки. – Весьма впечатляюще.

Он махнул рукой.

– Ерунда. Но акценты небезынтересны. – Он вновь уставился на меня, потом откинулся на спинку кресла, положил локти на подлокотники, сцепил пальцы и, закрыв глаза, продолжил: – Итак, акценты. Она недавно переехала из отцовского дома в западной части Соединенных Штатов, скорей всего из Северной Калифорнии. Ее мать была еврейкой-кокни, а сама мисс Рассел выросла на юго-западной окраине Лондона. Она переехала в Калифорнию год или два назад. Произнесите, пожалуйста, слово «мученик». – Я произнесла. – Да, два года назад. Вскоре родители погибли, вероятно, при том же несчастном случае, в который мисс Рассел попала в сентябре или октябре прошлого года. Несчастный случай, который оставил рубцы на ее шее, голове и правой руке, а также некоторую слабость в той же руке и не очень хорошо сгибающееся левое колено.

Игра внезапно перестала быть забавной. Я сидела как замороженная, с лихорадочно бьющимся сердцем, слушая холодный, сухой звук его голоса.

– После выздоровления она вернулась в семью матери, к малосимпатичной и скуповатой родственнице, которая едва ее кормит. О последнем свидетельствуют худоба ее хорошо сложенного тела и то количество пищи, которое она бы никогда не проглотила за столом у незнакомого человека, если бы руководствовалась исключительно хорошими манерами. – Тут он открыл глаза и увидел мое лицо.