Чтение онлайн

Умела ли она смеяться? Когда-то точно умела, иначе она не вышла бы замуж за паяца вроде моего отца. Но к тому времени, как я пошла в школу, она явно устала от его шутовского обаяния. Ей перестало нравиться, как он вынимал катушку из ее швейной машинки и лез целоваться. Она закатывала глаза, когда он изображал Чарли Чаплина, размахивая ее скалкой и расхаживая вокруг нее в своих огромных рабочих ботинках.

Может, отец пытался удержать маму, изображая ребячливость, искренность и спонтанность, а когда в семье действительно появился ребенок, она все поняла? Хотя, возможно, ей просто не хватало энергии, чтобы обучать хорошим манерам нас обоих. И только мне доставался «кнут».

«Вам обязательно лежать бревнами в постели?» – спрашивала она, или: «Кто из вас двоих включил отопление?»

Мама на всем пыталась экономить, и ее прагматические идеалы передалась мне. Я храню упаковки от масла и собираю резинки для денег. Пью слабый черный чай, потому что до сих пор помню бесконечные ссоры родителей из-за сахара. Появление сладостей в доме вообще было дурным знамением.

По поводу сахара они ругались каждую субботу. Это входило в расписание недели – на них я могла рассчитывать так же, как на воскресный просмотр мультиков или на свежую школьную форму в понедельник. И они всегда начинались с того, что моя мама говорила об ограничении потребления сахара, а папа сыпал в свой чай столько, что в нем ложка стояла.

Спустя столько лет я все еще помнила те «сахарные споры» слово в слово. Я могла рассказывать их наизусть с той же безупречной точностью, с какой пела свои детские дорожные песенки: «День за днем, милый Иисус…» и «Мы все поедем в Дублин, где зелено…».

– Ты добавил три ложки сахара? – спрашивала моя мама.

– Я хочу, чтобы мой чай был таким же сладким, как ты, – отвечал папа.

– Это у тебя уже будет не чай. Это сироп.

Но отец был невосприимчив к маминым присказкам: «Береженая вещь два века живет» или «Бережливость лучше богатства».

Он думал, что может рассчитывать хотя бы на крохи роскоши за то, что отказался от творческой работы в пользу тяжелого, но более доходного физического труда. Когда они с мамой познакомились, он писал стихи, ходил в летнюю школу Йейтса в Слайго и местный профессор сравнивал его с Полом Дюрканом [11] . А теперь он рыл тоннели с работягами, едва умевшими писать собственные имена, и все из-за мамы. Папа всегда говорил, что без своих приятелей и честно заработанной вкусной еды он бы просто гулял по полю с ослами, изнывая от скуки.

– Мы могли бы обходиться и меньшими тратами. Просто не нужно сорить деньгами. Мелочи имеют значение. – А потом она поворачивалась ко мне. – Тебя это тоже касается. Теперь доедай все, что у тебя в тарелке. Если бы ты жила в стране Третьего мира, ты была бы благодарна.

В этот момент папа обычно совал мне в руку несколько банкнот, а мама бледнела и почти что с ужасом ожидала моей реакции.

– Нам еще надо заплатить за воду…

Но папа продолжал гнуть свою линию:

– Беги и купи себе новую книжку, мое сокровище. Да что уж там, купи себе платье, как у принцессы Дианы!

Настоящим облегчением был побег оттуда – вниз по дороге, через стадо овец и прямо к Фрэнку Клири, соседскому мальчишке, единственным занятием которого была игра в мяч с каменной стенкой.

Последняя ссора из-за сахара произошла после того, как мы с Клири поцеловались на спор в школе. Он избегал моего взгляда: либо волновался, что я захочу повторить, либо застенчиво опасался, что не захочу.

– Идешь в город? – Он остановил мяч ногой, резко повернулся ко мне, и по его футболке с эмблемой ГАА [12] пошли длинные складки.

– Ага.

Мяч ударился о стену.

– Снова из-за денег?

Я кивнула.

– И кто виноват?

Клири тоже был единственным ребенком, и мы одинаково судили родителей. В деревне наши семьи были исключением – к остальным аист прилетал по четыре или пять раз.

Я пожала плечами, не зная, что сказать. Без отца не было бы веселья. Без мамы – стабильности.

– Можешь взять, – сказал он, доставая плеер из своего кармана. – Тут для ссор предков специальное колесико – выкручиваешь громкость на максимум.

– Спасибо. Пойду дальше, – сказала я, разматывая шнур.

– Удачи.

Я надела наушники, нажала кнопку воспроизведения и пошла вниз по улице под песни Джоан Арматрейдинг [13] . Но, несмотря на ее хриплый громкий голос и пульсирующие ударные, я все еще слышала в голове голос отца: «Ты же сама постоянно жалуешься, что мы живем как нищие!»

Но я также чувствовала и мамин праведный гнев: «Мне не нужен муж с состоянием, мне нужен муж с принципами! Нам еще жить в этой деревне! Забытый долг – не значит выплаченный. Ты задолжал этим людям! А что будет, если все они однажды захотят получить свое?!»

– Я сматываю удочки, – сказал мне отец.

Это было 7 июня 1986 года. За две недели до того, как Гэльская Трудовая Партия собралась выдвинуть на обсуждение вопрос о запрете разводов в Ирландии. Мы были в парке развлечений, со всех сторон виднелись ларьки с мороженым в рожках и семейные автомобили. Тут и там вились очереди на аттракционы. Дети стреляли в тире за жетоны и милые безделушки.

Моя голова гудела из-за шума автоматов, а желудок все еще крутило после того, как я повисела вверх ногами на одной из горок.

– Я ухожу, – повторил он. – Если ты не поедешь со мной, то больше никогда меня не увидишь.

Видимо, слово, которое я не смогла из себя выдавить, было написано на моем лице: Почему?

– Ой, да брось. Ты же понимаешь, почему. Ты умная девочка. Газеты ты уж точно видела

В моем взгляде остался знак вопроса. Отец всегда общался со мной, как с другом, – то есть как с равной, – но это иногда приводило к недопониманию. Например, он ошибочно предполагал, что десятилетние девочки читают новости.