Чтение онлайн

Он давно так не веселился, и давно так не хохотал. Снежную крепость они выстроили на славу – жалко было ломать. Но все равно сломали, хоть и не с первого раза. Таскать на спине Стеньку оказалось тяжеловато, закоченели руки, обветрилось лицо – Дарена с Грушей забрасывали их снежками с ног до головы, но снежный городок в конце концов рухнул, сбивая девок с ног. Нечай тоже не устоял, Стенька перелетел ему через голову, и они барахтались в снегу вчетвером, надеясь завладеть «знаменем», которым послужила тряпица, в которую Нечай обычно заворачивал леденцы.

А потом что-то стало меняться… Они еще смеялись и отряхивались, еще подшучивали друг над другом, еще полны были сил и азарта, но что-то уже происходило: звенело в морозном воздухе, натягивало какие-то струны внутри, подрагивало, пело тихую песню, от которой на глаза наворачивались чистые, сладкие слезы.

И они стояли вокруг истукана, взявшись за руки, и, задирая головы, смотрели ему в лицо. И древний бог говорил с ними. А может, это им лишь показалось? Нечай никогда прежде не говорил с богами. Бог еще не пришел, он пока только услышал зов, и тихо, издалека, откликнулся на него. Но он откликнулся, и это шевельнуло в душе такие силы, что Нечай едва не захлебнулся собственным сбившимся дыханием – это было настоящее волшебство, непонятное, немного пугающее, удивительное и явное.

– Он услышал… – шепнула Дарена – по ее разрумяненным щекам бежали слезы, – он услышал!

Нечай кивнул, глотая ком в горле.

– Нас мало, – сказал Стенька, шмыгнув носом, – надо, чтоб его позвали все. Весь Рядок. Тогда он придет. И тогда никого больше ночью не убьют…

Нечай и сам это понял: мысль поселилась в голове с легкостью, будто всегда там жила, не вызывала ни сомнений, ни отторжения. Мертвые дети уснут, когда Рядок попросит об этом. Попросит их и позовет могучего древнего бога по имени Волос. Бога-повелителя тех мертвецов, что остались на земле. Нечаю словно открылась на миг часть невидимого мира, и он разглядел паутинки нитей, связывающих воедино мертвых и живых, людей и богов. Непрочный лад, хрупкое, колеблющееся равновесие, слабое дыхание, готовое оборваться от малейшего ветерка. Слишком тонки нити, пронизавшие эфир – перепутанные, непонятные… Потяни неосторожно – и запутаются в узел, дерни посильней – мир качнется, оборви грубой рукой – и рухнет лад, как только что рухнула снежная крепость.

– Надо сказать всем, – Дарена уверенно разомкнула круг и повернулась в сторону Рядка, но Нечай ее остановил.

– Погоди. Так нельзя.

– Почему? – спросила она запальчиво, – почему нельзя?

– Потому что в городе тебя за это сожгут в срубе, а перед этим будут пытать. Потому что это хуже, чем раскольничество, хуже, чем дьяволопоклонство. Стоит только Афоньке свистнуть, как сюда приедут стрельцы и сожгут нас вместе с идолом. А Афонька побоится не донести, иначе и он тоже окажется в виноватых, понимаешь? Его за недоносительство, может, и не сожгут, но в монастырь отправят точно.

Дарена еще сильней зарделась и повыше подняла голову:

– Ну и пусть! – прошипела она, – пусть сожгут! А я все равно скажу! Потому что это правильно!

– И я скажу, – Стенька как бы невзначай встал рядом с Дареной.

Груша замотала головой и прижалась к Нечаю. Он вздохнул. Стенька – ребенок, он и понятия не имеет, о чем говорит. Да и Дарена не много старше. Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать? Нечай в девятнадцать лет, помнится, тоже ничего не боялся. Только… Он на миг представил, как узкий, режущий язык кнута взвивается над мягкой, белой девичьей спиной, и его передернуло. Она не понимает, что ее ждет… И пугать ее бесполезно.

– Погодите. Не надо так. Надо осторожно. Чего вы добьетесь? Скажут они! А толку-то? Нас замучают, идола сожгут. Вы разве этого хотите? Я подумаю сначала, можно? Может, боярину расскажу – его земля, он и Афоньку в случае чего прикроет. Может… Не знаю. Но так нельзя – пойти и всем рассказать. Люди же разные…

– Ты боишься? – на лице Дарены появилось удивление и разочарование.

– Да, – довольно хмыкнул Нечай, – конечно, боюсь. Не боятся только непуганые дураки, вроде вас, да сумасшедшие.

– Ты врешь… – растеряно сказала она.

– Вот что, – Нечай кашлянул, – пообещайте-ка мне, что никому ничего не скажете. Я сам скажу, когда надо будет, ладно? И не смейте соваться – только все испортите своей правдой.

– Не буду я ничего обещать! – вспыхнула Дарена.

– И я… – проворчал Стенька.

Нечай почувствовал раздражение, даже злость.

– Тогда я щас отведу тебя к твоему тятеньке, и скажу, чтоб он тебя дома запер и никуда не выпускал, ясно? И ты, Стенька, можешь ко мне после этого никогда не приходить. Скажут они… А кто отдуваться-то будет, подумали? Вон, глядите! – он ткнул пальцем в шрам на скуле, – знаете, что это такое? А стрельцы знают. И выйдет, что я народ мутил, а вы, овечки невинные, моей жертвой стали. Одному пятнадцати нет, другую тятенька выгородит. Все! Молчать и сидеть тихо, ясно?

Он развернулся и пошел прочь. Ерунда это. Всех потащат, и мальчишку, и девку – и возраст не спасет, и тятенька не поможет. Угораздило его показать им идола!

Груша догнала его и обхватила руками за пояс.

– Да, малышка. Вот так… – он шмыгнул носом.

– Нечай, погоди… – слабо пискнула сзади Дарена, – погоди.

Он не остановился.

– Ну погоди, – она догнала его и пошла рядом, по снегу, – я обещаю. Я никому не скажу.

Сзади пристроился Стенька:

– И я тоже не скажу. Я же понимаю…

Дома его ждал староста, и, похоже, с дурными вестями, потому что мама сидела в уголке заплаканная, Полева недовольно качала головой и гремела горшками, а Мишата глянул на него из-за стола волком. Никого из старших детей дома не было, хотя в это время они обычно помогали отцу собирать его кадушки. Выгнал, значит, гулять…

– Доигрался, – брат стукнул кулаком по столу, – добегался! Досмеялся!

Нечай сначала подумал, что боярин послал-таки гонца к воеводе, и на секунду испугался. Но что-то в словах Мишаты явно противоречило этой мысли, поэтому он почесал в затылке и проворчал:

– Чего…

– Ничего! – Мишата откинулся на стену, скрипнув зубами.

– Садись, – кивнул староста.

Нечай пожал плечами и сначала разделся – мама подхватила обледеневший полушубок и суетливо кинулась развешивать его перед печкой. Стоило и штаны переодеть – за взятием городка он не заметил, как снег набился в сапоги, и теперь тот мокрыми лепешками вывалился на пол.

– Ну? – Нечай сел за стол.

– Вот уж точно доигрался, – вздохнул староста, – отец Афанасий на тебя бумагу боярину написал.